Последний звонок

Второй секретарь Райкома Владимир Фомич Реддькин сидел у себя в кабинете, отделанном полированными деревянными панелями, когда в дверь робко постучали. Владимир Фомич отложил папку с документами. - Что скребешься, заходи уже, - приказал он сипло. Дверь приоткрылась. В щель протиснулась нелепая женщина в розовом кримпленовом костюме и посеменила по красной ковровой дорожке с зеленой каймой к Т-образному массивному столу. - Владимир Фомич, извините, что я вас отвлекаю, там сын Снейпикова пришел, - пропищала Долорес Амбарова прерывающимся голосом, при этом непрерывно одергивая и поправляя свой жакет. - Да не верещи ты так, уши закладывает, - поморщился Реддькин. – Как докладываешь, что это за «сын Снейпикова»? У нас что, должность такая есть, «сын Снейпикова»? – он бросил взгляд на папку перед собой и хмыкнул мрачно: - Легок на помине, сынок… Ну, что глаза вытаращила, иди зови, раз сам пришел. И кофе нам организуй. Долорес быстро-быстро закивала и поспешила обратно к двери, зачем-то расправляя на ходу ногой складки на ковровой дорожке. - А-а-а, пришел, - Реддькин вышел из-за стола, радушно распахнув объятия навстречу Снейпикову. – Дай-ка, дай-ка на тебя посмотреть, амиго… Гляди, как вымахал! Уже отца, наверное, перегнал… - Здравствуйте, дядя Володя, - кисло улыбнулся Север. - Ну давай проходи, Сережа, садись вот тут, рядом со мной, - Владимир Фомич быстро закрыл папку, перевернул ее и отодвинул в сторону. В кабинет, толкнув плечом дверь, бочком вошла Амбарова с подносом в руках; суетясь, она поставила перед Реддькиным графин и две рюмки, выложила с подноса тарелки, приговаривая: - Вот языки отварные, сыр «Виола», салатик… Икорки красной или черной принести? - Тащи обе, что спрашиваешь, - резко ответил Реддькин. – И меня ни с кем не соединяй, нет меня ни для кого. - А если первый секретарь захочет с вами увидеться? – глупо спросила Долорес. - «Захочет», - сощурился Владимир Фомич. – Он со мной увидится, когда я его вызову. Сколько лет учу тебя, а всё дура дурой. Ну всё, иди, не мельтеши тут. Надо будет – позову, – и добавил ехидно: - Долорес Ибаррури… Амбарова подобострастно захихикала и на цыпочках, чтобы не портить шпильками ковер, просеменила в приемную. - Ну, давай за встречу, - Реддькин подал Снейпикову рюмку. – Обижаюсь я на тебя, Сережа. Полгода как приехал, ни разу не навестил дядю Володю. А ведь я тебе не чужой, вот с таких вот тебя знаю, - Владимир Фомич показал рукой куда-то под стол. – Неинтересно тебе со стариками? Отец вот тоже жаловался, говорит, даже на День Победы ты ему не позвонил, не поздравил… Снейпиков помрачнел еще больше. - Я звонил несколько раз, - проговорил он глухо, - да ни разу на отца не попал… Всё бабы какие-то брали. Так что ему и без меня весело было. Реддькин подлил себе еще. - А ты не обижайся, не суди отца, - мягко сказал он, опрокинув рюмку. – Судить мы все можем. Ты сначала подумай, через что мы с твоим отцом прошли… - Причем здесь это, дядя Володя, – возразил Север, неожиданно сорвавшись на фальцет. - А при том, - Реддькин низко наклонился к Снейпикову, - что отец твой настоящий мужик, и много раз доказал это. И то, что я сейчас сижу перед тобой, – его заслуга, - он с шумом выдвинул ящик стола, достал оттуда пожелтевшую черно-белую фотокарточку. – Вот, гляди, сталинские соколы, - сказал он, протягивая ее Снейпикову. – Узнаёшь? На фотографии на фоне березок стояли два молодых летчика в галифе и сдвинутых на затылок фуражках. Летчики держали в зубах папироски и молодцевато улыбались; крупный веселый шатен (про таких говорят: «косая сажень в плечах»), приобнимал худощавого брюнета с тонкими чертами лица, колким взглядом и какой-то «белогвардейской» выправкой. - Ну, отца-то твоего каждый узнает: знаменитый летчик Снейпиков во всей красе, - Владимир Фомич провел ладонью по лицу. – А я после того самого вылета вот какой красавец стал… И то отца твоего благодарить должен, что жив остался. Ты вот бабами отца попрекаешь, выпивкой, а знаешь, что каждый вылет для летчика мог стать последним? Когда нас над территорией врага подбили, самолет загорелся, я ему кричу: «Толян, прыгай!», а он не прыгнул, дотянул до земли, смог посадить машину. Знаешь, почему? – Реддькин выпил еще одну рюмку и занюхал ломтиком огурца. – Конструкция у самолетов была такая – не позволяла второй парашют втиснуть для штурмана, поэтому если самолет подбили – всё, штурману кранты. А отец твой собой рискнул ради меня, не выпрыгнул, не захотел бросить своего штурмана в горящем самолете. И потом на горбе своем меня, обгорелого, с вражеской территории вынес. А на карточке это мы еще зеленые пацаны, красавцы-пилоты, от барышень отбою не было… Я-то с матерью твоей первый познакомился, а выбрала она его, - Владимир Фомич помолчал, задумчиво глядя сквозь графин. – Ну, рожа-то тут моя горелая не причем, Элеонору мне упрекнуть не в чем – сердцу не прикажешь… Любила она твоего отца, это верно… Да и как его не любить? – и стать, и характер веселый, заводной, и пел – курский соловей, девки сами штабелями ложились… А Эля всё грустила, задумчивая была, и ты в мать пошел – такой же смурной… - Реддькин ткнул Снейпикова в плечо. Тот вдруг взвился: - А чему ей радоваться было?! Тому, что он ни одной юбки не пропускал? А потом вообще… бросил… больную… - у Снейпикова задрожали губы. - Да пойми ты, любил он ее, и тебя любил! - Владимир Фомич хлопнул рукой по столу. – И карточки всегда с собой носил, показывал – Эля-Кармен, красавица, и ты с девчонкой соседской, за косу ее держишься. Только не смог он жить с больным человеком. Вот подвиг на войне совершить – пожалуйста, а ежедневный подвиг – это не каждый сможет, тут сила душевная нужна. И не бросал ведь он, разве не помнишь? – как принц ты жил, для тебя только отец и старался, всё лишь бы тебя вырастить… - Меня соседи вырастили, - поджал губы Снейпиков. - Про армян твоих знаю, достойные люди, - согласился Реддькин. – Потому твой отец и спокоен был – знал, что не бросят, присмотрят и за тобой, и за Элей. Бабка еще у них была такая шебутная... Жива ли? - Умерла, - тихо ответил Север. Владимир Фомич опять потянулся к графину. - Да, уходят лучшие люди, - вздохнул он. – Ну, помянем Арину Родионовну твою… Снейпиков, который до сих пор не притронулся к своей рюмке, взял ее дрожащими руками и залпом выпил. - Закусывай, - распорядился Реддькин. – Захмелеешь, а мне с тобой еще о серьезном поговорить надо. Мы-то с твоим отцом старой закваски, нас так просто с ног не собьешь… Сдуру с моста вниз головой кидаться не станем… Ну что молчишь, не было, что ли? Хорошо, я в городе тогда был, в санаторий в Ялту не успел укатить, замяли это дело, а то хрен бы ты прошел мандатную комиссию, гений, парадоксов друг… - Не кидался я, - нервно возразил Снейпиков. – Просто купались с друзьями на маёвке. - Ну ты мне-то не заливай, - Владимир Фомич подлил Снейпикову и себе. – Кто в мае с моста прыгает, когда воду всю на поля отвели? Одноклассников твоих опросили по горячим следам, когда тебя в реанимации откачивали, – из-за армяночки этой, на фото которая, ты кидался. Крепче за косу держать надо было, тогда бы не упустил! – Реддькин засмеялся. – Ты глазами-то на меня не стреляй, не злись, не злись, дядя Володя шутит, - Владимир Фомич взъерошил Снейпикову волосы. – Ух, как на мать-то похож, прямо Элеонору увидал… А голос у тебя отцовский, хоть в театр оперы и балета записывай. Ты на дядю Володю не сердись, а только это последнее дело для мужика – вены резать. Что вскинулся опять? Знаю про Москву, и про «почтовый ящик» твой всё знаю. А как же иначе? Думаешь, мы тут в Советске сидим, лаптем щи хлебаем? Есть еще кое-какие ниточки в этих руках… - Реддькин, прищурившись, сжал кулаки перед лицом у Снейпикова. – Если ты мужик, не ной, а борись до конца. Думаешь, у нас с твоим отцом всё гладко было? Когда мы из-за линии фронта вернулись, нашелся стукачёк один, СМЕРШевцев на нас навел, и светил нам штрафбат рядовыми, а это верная смерть. Сказать тебе, чем всё закончилось? Подорвались те СМЕРШевцы на мине… На немецкой, - выдохнул Владимир Фомич в лицо Снейпикову перегаром. – А у стукачка этого в воздухе мотор заглох. Видишь, как бывает в жизни… Главное – руки не опускать. А на детство свое тяжелое не жалуйся – я родителей своих вообще не помню, меня, беспризорника малолетнего, государство вырастило и воспитало. (Здесь нужно заметить, что Реддькин, любивший помянуть свое беспризорное детство, на самом деле прекрасно помнил своих родителей. Маленький Вольдемар фон Редд уже бойко говорил по-французски и ходил гулять с гувернанткой на Невский, но случилась революция, и пьяные матросы закололи штыками его отца, потомственного морского офицера, и мать, бывшую фрейлину императрицы. Волика спрятала у себя кухарка. Когда в Петрограде свирепствовал голод, кухарка решила вместе с Воликом добираться в свою родную деревню под Курском, но по дороге заболела тифом и умерла на курском вокзале. Волик действительно несколько лет прожил с беспризорниками; как-то он обворовал следователя НКВД и был пойман в буквальном смысле за руку. НКВДэшница отчего-то не сдала его в детдом, а привела домой, отмыла, накормила и, как говорится, дала путевку в жизнь). -…А вы теперь этому государству в морду плюете со своими дружками-хиппарями, - продолжал Владимир Фомич. – Распустились без твердой руки, думали, статьи такой не найдется, а мы нашли. С Черновым-то виделся уже? И правильно, нечего тебе с ним встречаться, да и небезопасно это – мало ли каким уркой он из отсидки вернулся… Может, зуб на тебя имеет за то, что ты их блат-хату сдал и всю их шоблу-ёблу, - (когда Реддькин сильно пьянел, из него начинало лезть его «беспризорное детство», но никогда – французский, который он все еще хорошо помнил). - Я никого не сдавал! – оскорбился Снейпиков. – Я только просил вас, чтобы вы оградили Лилю от пагубного влияния Жени Потеряна и его дружков. - Да ты хоть знаешь, за кого просить приходил? Что там в квартире творилось, когда милиция этих анашистов накрыла? Свальный грех! – Владимир Фомич, покачнувшись, сплюнул в плетеную корзину для бумаг. – Правильно, что Лильку эту твою родительских прав лишили – какая она мать, вытворять такое при пацане. А у тебя что, было с ней что-нибудь? С чего это ты так о ней беспокоился? Тоже мне, Лиля Брик, муза поэта… Снейпиков насупился: - Лиля хороший человек и мой друг. - Э-эх, а еще отца осуждаешь, - Реддькин с усмешкой хлопнул Севера по спине. – Баба другом не бывает. Прямиком по стопам отца ты, Сереженька, пошел, наслышан я о твоих московских подвигах. От одного твоего «друга» в юбке и наслышан, - Владимир Фомич достал из папки листок и, отодвинув салат, бросил листок на стол перед Снейпиковым. – Читай-читай, что побледнел? А представь, если бы «Комсомолка» и вправду это опубликовала? Ты бы не только себя, ты бы еще и меня, и отца своего под монастырь подвел. Твое счастье, что дядя Володя всегда держит руку на пульсе. Московские «гости» сюда еще только едут, а я уже знаю всю их подноготную, чем угостить, на чем подловить… А с «богемой» так тем более справиться нетрудно – сценарий один: ясно, что будет и пьянка, и дебош – вот компромат и готов. Ритка эта с хахалем своим ящиками «Столичную» жрала, да еще и аварию устроили – водитель до сих пор в реанимации. Он на них показания и дал. Что набычился, не благодаришь? – Реддькин любовно ткнул кулаком Снейпикову в лоб – тот покачнулся. – И где ты только таких баб находишь? Лет на десять она старше тебя? На пятнадцать? В документы не смотрел – и так всё по роже видно пропитой… Владимир Фомич притянул к себе языки и сыр, сделал Снейпикову чудовищно огромный бутерброд, заставил его съесть, а потом сам с аппетитом подчистил все тарелки. - Ну, теперь рассказывай, что тебе нужно от дяди Володи, - сказал он неожиданно трезво. – Не проведать же ты меня пришел. И не виляй – я мысли людей насквозь вижу, как рентген, ну а тебя уж тем более как облупленного знаю. Снейпиков замялся, не зная, с чего начать. - В Америку собрался, значит? Нильс Бор, - глаза Владимира Фомича вдруг налились кровью. - Как вы узнали? – пролепетал Снейпиков. - А ты меня за фраера держал? – Реддькин протянул руку и взял Севера за грудки. – Ты знаешь, что телефон у тебя на прослушке? Еще при отце поставили. Твое счастье, что тебе ума хватило в Америку с него не звонить. И про «передачки» эти с американским тряпьём мне известно. Ты что на себя нацепил? – Владимир Фомич брезгливо дернул футболку Снейпикова за небоскреб. – Да еще и в Райком додумался в таком виде прийти. Ты хоть знаешь, что здесь написано? А что, если это пропаганда вражеская? Что ты там мычишь? «Общество веселых людей»! Да если б не я, КГБ бы тебе такое веселье устроило, на жопе сидеть бы не смог! Снейпиков вскочил. - Сядь! – рявкнул Реддькин. – Вскакивать тут он мне будет! Жалко, что ты не мой сын, я бы из тебя быстро эту дурь вы…бал! – Владимир Фомич потер затылок. – Доведешь ты меня до инсульта… - он резко выдвинул ящик стола, выбил из алюминиевого пенальчика таблетку валидола и закинул под язык. – Сколько раз тебе говорил – приди сначала, посоветуйся со старшими, отец тебе не указ – так меня спроси. Отец твой на какой должности в Москве сидит? Соображаешь, что с ним будет, если сын его в Америку чухнет? Диссидент, блядь, нашелся, академик Сахаров… Свалится Анатолий Снейпиков – все за ним покатятся. И до Советска ниточка потянется… - Реддькин встал, подошел к тумбочке, взял серебристый трофейный портсигар со змейкой на крышке, хотел закурить, но передумал – хлопнул портсигаром по столу. – Что ж ты, Сережа, всё через жопу-то делаешь?! Вот и мозги вроде есть у тебя, на какие только Олимпиады от нашей республики ни ездил, а дурак дураком, - Владимир Фомич шагнул к Снейпикову, хотел было опять ткнуть его кулаком в лоб, но помедлил и вдруг порывисто прижал его голову к груди. – Люблю тебя, как сына, оттого и разгребаю за тобой дерьмо который год, как последний ассенизатор, - Реддькин смутился, выпустил голову Севера и, повернувшись в сторону двери, раздраженно крикнул: - Долорес, кофе принеси! Ты заснула там что ли, кошачья мать?!.. И продуктовый набор Сережке собери. Смотри, чтоб всё там было – салями, кофе растворимый, икра, коньяк не забудь, «Белый аист»… Он сел за стол, притянул к себе папку, пошуршал документами и выудил бланк с шапкой «Академия наук СССР». - Вот, - Владимир Фомич протянул бланк Снейпикову. – Поедешь на год от Академии наук, как аспирант, на стажировку. Чего нам с отцом стоило это устроить, лучше не спрашивай. Как говорится, не только души, но и задницы из-за тебя дьяволу пришлось продать. Отцу сегодня же позвони, поговори с ним хорошо, без этих твоих, - Реддькин выразительно покрутил рукой перед лицом Севера. – И лучше бы тебе жениться перед отъездом, так быстрее разрешение дадут. Но только сначала со мной посоветуйся, а то опять какую-нибудь лахудру подцепишь. Ну иди, собирайся в свою Америку. Перед отъездом в Москву еще зайди ко мне, отцу кое-что передам. Снейпиков поднялся на ноги. - Спасибо, дядя Володя, - пробормотал он. Владимир Фомич тоже вышел из-за стола, подошел к Северу и крепко обнял его. - И к матери на могилу сходи, - Реддькин задумчиво отвел от лица Снейпикова длинную черную прядь. – Ишь, патлы-то отрастил, ми корасон… - До свидания, дядь Володь, - сказал Снейпиков, оглянувшись у дверей. - Иди-иди, - проворчал Владимир Фомич, усаживаясь обратно за стол. - Но пасаран! - и поднял сжатый кулак.