Пыль

- Введите их! - выкрикнул нетерпеливо Альфред, потрясая своей бутылкой колы. - Да побыстрее! Все сейчас находились в маленьком неприметном здании на окраине города Берлина. Шел тысяча девятьсот сорок седьмой год. Ван Яо сидел на диване в качестве пригашенного и с ужасом смотрел на разворачивающееся перед ним страшное действо. Почти все пространство занимал круглый стол за котором сидели Альфред Ф. Джонс - он же Америка, Англия - Артур Кёркленд, СССР - он же Иван Брагинский, Польша - Феликс Лукашевич и Литва - Торис Лоринайтис. Единственный представитель от коалиции Оси - Людвиг Байльшмидт. На Людвиге нет лица, он мрачен. Поляк и литовец молчаливы и насторожены, Брагинский чему-то улыбается, мечтательно глядя в даль. Он спокоен. Англия нетерпеливо отбивает пальцами неровный ритм на столе, Америка жадно пьет. Его синие глаза под стеклами очков блестят лживым синим пламенем, сам он в нетерпении, болтает гораздо больше обычного. Яо глядит в угол. Там, в углу, находится большая клетка. А в клетке - союзники Германии по войне. Италия - Феличиано Варгас. Веселый паренек нынче скрючился, сидя на коленях, в углу клетки наиболее далеким от стола и едва видно дрожал. Лицо измученное и заплаканное. Он молчит, потому что содрал от криков свое горло. На нем еще старая форма Третьего Рейха, но она истрепалась и износилась. А еще - цепи на руках. Он прикрывает руками лицо, цепи едва слышно подрагивают от его внутренней дрожи. Ему страшно. Пруссия, или Гилберт Байльшмидт, старший брат Людвига, стоял, впившись обоими руками в прутья решетки. На его шее и руках - цепи. А еще - его крест. Глаза альбиноса внимательно следят за происходящем. Щеку украшает шрам. На столе союзников - куча бумаг, пара ручек и бутылки со стаканами, наполненными водой. Но к ней никто не притрагивается. Холодно. И причина - явно не февраль, что стоит сейчас за окном. Яо чувствует всей своей кожей смерть. Она летает по воздуху, заражая воздух. Воздух смердит ею. Союзники хотят только крови и зрелищ. И урвать кусок побольше. - Подожди, Альфред, - почти мурлыкает русский. Сейчас он на стороне победителей. - Мы не договорились с тобой по поводу нанесенного мне и моей земле ущерба... Начинается склока. Альфред орет на Брагинского, который все более и более становился спокоен, Артур пытается его перекричать. И восстановить утерянный порядок. Торис вовсю шепчется Феликсом, который плотоядно облизывается, глядя прямо на Гилберта. Пруссак с неприкрытой ненавистью глядит прямо ему в глаза. Была бы у него возможность, он бы придушил этого поганца... Германия чувствует себя здесь хуже, чем в тюрьме. Его глаза смотрят на склоку, происходящую за столом, с чистым равнодушием. Для него и его страны - все кончено. В итоге оба ярых спорщика успокаиваются. Артур еще раз взывает к порядку. Но нужна кровь, чтобы остановить этот кошмар. Отношения между Америкой и СССР - напряжены до предела. Они ненавидят друг друга - и это взаимно. Америка кичится своим политическим строем, а СССР - своим. И оба считают себя главными в мировой политике. Ван Яо сейчас ни на чьей стороне. Он - просто маленький наблюдатель. Кику был окончательно сломлен, когда на его руках все же умерла его Нагасаки, она умерла, угасла от странной болезни буквально за пару недель. Кику был и сам болен ей и пытался вылечиться. Но договор о капитуляции подписал. Яо даже не хотел о нем думать сейчас. Условия договора были позорными... Альфред был горд своей, как он считал победой. Да еще и статусом ядерной державы. Китаю вновь вернулись ранее захваченные территории, Ивану - свои захваченные территории. Так что все довольны, даже слишком. От далеких, чеканных шагов за дверью все затихли. Ван Яо невольно содрогнулся всем телом. Почему так холодно? Шаги повторились; все ближе и ближе звучали они, отдаваясь эхом от стен. Как погребальная песня звучали эти роковые шаги. Альфред довольно выложил на стол свой пистолет. Артур как-то затравлено глянул на него, но промолчал. Ввели двоих, юношу, бледного как смерть, и девушку, чем-то похожую на Гилберта. Их роднило общее гордое выражение. Оба в форме павшего Третьего Рейха. И их обоих поставили у стены. На их руках были надеты наручники. Людвиг помертвел. В глаза мелькнули на миг слезы и так же пропали. Гилберт, сквозь прутья своей тюрьмы, изумлено оглядывал их: зачем они здесь? - Вы знаете, почему доставлены сюда? - громко спросил Америка у них. Оба гордо вскинули головы на голос Америки. В глазах светилось непонимание. - Америка! - со смешком в голосе произнес Брагинский, - они не понимают тебя, ты ведь говоришь по-английски! Джонс смерил его уничтожающим взглядом. Польша громко и противно так захихикал. Ван Яо замер как истукан на своем диване, пытаясь производить как можно меньше шума. Людвиг побелел еще больше, хотя казалось что больше уже некуда. Немец с трудом держал себя в руках. - Вы доставлены сюда, - начал говорить Брагинский по-немецки, голос его звучал как сталь, - по обвинению в пособничестве Третьему Рейху, вам все ясно? - Да, - кротко, по-немецки, произнесло два голоса в унисон. - Вы осуждены по приговору союзных сил. Вы знаете, что вас ждет? - Иван говорил так спокойно, словно он говорил о погоде за окном. Там, сейчас, завывал на разные голоса ветер и была вьюга. Иван закурил, плюя на все и на всех. Его глаза перебегали с одного узника у стены на другого. - Да, - произнесла девушка, устремив свой взгляд Брагинскому прямо в глаза. Парень у стены молчал, лишь только судорога страха исказила его лицо. - У вас есть право на последнее желание. Мы его исполним... Попытаемся исполнить, - переглянулся Иван с Альфредом. Тот уже заряжал пистолет. Две пули. Всего две пули в барабане. Тут Гилберт все понял и взвыл по-немецки. Он пытался изо всех сил сломать прутья решетки, пытался дотянуться рукой... Он вцепился в них, уже все понимая. - Неет! Возьмите мою жизнь, а их не трогайте! Неееет! - орал некогда гордый Пруссия. Он был сломлен. По его щекам начали течь слезы. Он продолжал дергать прутья решетки. Италия в своем углу тихо всхлипывал и молился. Красные глаза Гилберта обезумели, лицо исказилось. Он рвал на себе одежду, пытаясь причинить боль, но ничего не чувствовал. Ничего. Он рвался из своей тюрьмы. Америка засмеялся своим смехом. Его злой хохот эхом, далеко разнесся по этажу. Он напоминал всем своим видом сейчас шакала, у которого добыча прямо под носом. Англия поморщился и отодвинулся от Америки подальше. Феликс рассмеялся вместе с Америкой, а Торис заерзал на своем сидении, словно был в чем-то виноват, нашкодил как кошка. Яо боялся дышать. - С тобой мы еще успеем расправится, - оборонил Иван как бы мимоходом, лениво выдыхая облачко дыма. Гилберт замер на секунду, а потом тихо, без звука сполз вниз, на колени, хватаясь за прутья, которые, как ему казалось, сделаны из слишком мощного для его рук металла. Он уже не кричал - ему не хватило воздуха. Он жадно, раскрывая рот как рыба, пытался им дышать. Из груди рвались стоны вперемешку с криками. Америка встал и взял свой пистолет в руку. Берлин обратился к Людвигу, который с трудом сидел на своем месте. Как он выдерживал этот позор, было неясно. Его глаза прямо впились, жгли глаза Людвига. - Похорони меня там, где впервые мы встретились, хорошо? Похорони меня сам, я уверен, что мое тело будет принадлежать тебе... Голос столицы сорвался и замолчал. Иван, наконец бросив окурок на пол, наступив на него ногой, спокойно кивнул столице, которую обрекли на смерть. Нет, на расплату за содеянные грехи. Он перевел Альфреду фразу и тот согласно кивнул. И подошел ближе к юноше. - Хорошо, Берлин. - прошептал Людвиг и не в силах больше смотреть, малодушно закрыл глаза. Гилберт задыхался. Пистолет был направлен прямо столице в лоб. Берлин молча и обессилено глядел в лживые глаза Альфреда. Он слабо, прощально улыбнулся, перевел взгляд на Гилберта. Так и осталась эта улыбка на губах. Звук взведенного курка, а затем и выстрел... Америка выступил сегодня в геройской роли палача. Ему это шло. Короткий вскрик- стон Гилберта, который мучился от осознания того, что он не может уйти с ними. Судорога стоявшей рядом Кёнигсберг. Едва слышный стон Людвига, вырвавшийся из груди. Шепот Италии, который смотрел на тело, видимо отпевая ему его грехи. И шум падающего тела. Капли крови оросили стену. Альфред было возвел курок снова и направил пистолет на девушку, но его остановила рука русского, которую тот положил ему на плечо. Оказывается, русский встал прямо за ним. - Хочешь тоже поучаствовать, Иван? - оскалился своей безумной улыбкой Джонс. Англия хранил гордое молчание. - Почему же не хочу? - ответил ему вопросом на вопрос Иван. На лице Брагинского застыло странное выражение. Эта улыбка сфинкса выводила Америку из себя. Феликс перестал улыбаться и во все глаза уставился на Ивана. Америка передал ему пистолет, держа за рукоять. А Брагинский принял его, держась за дуло. Молчаливая дуэль взглядов. - Я хочу сказать о своем последнем желании только Ивану! - объявила Кёнигсберг, хоть и побледнела при сказании этих слов. Америка с недовольным видом отошел от нее и плюхнулся на свое место. И опять рука сама собой потянулась к коле. Иван склонился к ней. Она шептала ему что-то довольно долго на ухо. Он лишь соглашался на немецком. Потом замер от ее слов и открыто взглянул в глаза Гилберта. Тот поглядел в ответ мутными от боли глазами. Она отпрянула от него. Сделала глубокий вдох... Иван спустил курок. Пуля угодила прямо в лоб. Тело девушки рухнуло на пол, присоединившись к телу юноши. Воплощений Берлина и Кёнигсберг теперь не существовало. Гилберт даже не смог закричать. Он громко, безумно засмеялся, прямо залился смехом, цепляясь за решетку. - Теперь, нам надо осуществить еще кое-что, - заметил Альфред спокойным голосом, вклиниваясь в безумный смех Гилберта. - Дележка Пруссии. Ай- яй- яй, Людвиг, как ты мог? - произнес Феликс, насмешливо. Гилберт резко перестал смеяться. - Запад? - спросил он у брата, - что они говорят? Правду? - Правду-правду! - Иван накрыл тело Кёнигсберг, и снова направился к столу. Альфред наблюдал за ним с недоверием. - Брат предал тебя. Он тобой жертвует, ради собственной шкуры... - Нет! Не верю! Брат! - Прости, Гилберт. Так нужно. - И рука Людвига зависла над бумагой официального вида. Яо в шоке наблюдал, как Людвиг выводит свою роспись, а затем передает документ следующему. Все расписываются по кругу. Гилберт стонет, ощущая нарастающую боль от росписей. Он хватается за грудь. Последней выводит ее Иван, ставя точку в приговоре. - Гилберт Байльшмидт, официально государства Пруссии больше не существует. Он поделен между сидящими здесь сторонами, - объявляет Америка, вызывающе прихлебывая при этом колу. - Вы же отправляетесь в дом Ивана Брагинского. Вам все ясно? Людвиг, и это сильно заметно, подчеркнуто не смотрит на позади сидящего на коленях брата. - Вам все ясно? - повторяет как для тупых, Альфред. Иван ухмыляется, оборачиваясь к Гилберту. Гилберт молчит, понимая, что все для него закончено. Ван Яо отводит взгляд от пленника, переданного Ивану. Ему страшно - если бы не Иван и его выбор, то его бы убили так же жестоко. - Да, - шепчет бывший Великий Пруссия тихо. Америка удовлетворенно замокает. Его глаза следят во всю за СССР. Иван встает со своего места, доставая кран. Сначала подходит к телу Кёнигсберг и берет его на руки, потом размашистым, широким шагом, все так же улыбаясь, идет к клетке. Пруссия глядит на него снизу вверх, но почему-то вновь поднимается на ноги. Иван ковыряется в замке. Сзади Альфред кого-то позвал и входит Наташа, Беларусь, младшая сестра брата. Она входит, проигрывая ножиками в руках. Ее выражение лица слишком кровожадно. - Без глупостей! - рычит Иван, выпуская бывшего Великого из клетки. - Не волнуйся, Иван, братик... Он тогда познакомиться с моими очаровательными друзьями, острыми ножиками... Они хорошо нашинкуют его, как я - капусту на засолку...- Беларусь говорит голосом полной любви и нежности, не забывая наградить пленника уничтожающим взглядом. Гилберт покорно идет следом за Иваном, который держит на руках тело Кёнгсберг, Беларусь же - ведет его на острие своих ножей. На пороге он оглядывается, несколько секунд глядит в глаза своему брату, брат отвечает ему тем же и покидает комнату с гордо поднятой головой. Ван Яо молчит, молчат и остальные. Действо завершено и пора сворачивать декорации. Америка, перед тем как выйти, оглядывает Яо взглядом полном ненависти, он ненавидит "красную чуму". А Яо понимает, как хорошо, что у него есть сильный защитник...