Пыль

Утром Яо спустился вниз по лестнице. За большим столом сейчас были все, в том числе и Иван. Иван был бледен, как полотно, но все же смог слабо улыбнуться Вану, входящему в кухню. - Мне немного лучше! - произнес Иван с улыбкой, поглощая еду с аппетитом. Беларусь быстро скрыла жалость в своих глазах, отвернувшись от него. Видимо, они уже наблюдали такое. Временное улучшение, после которого ему делалось хуже. Ван Яо вспомнил, как он вставал ночью: из комнаты Ивана доносились стоны. Иван метался в своей постели, Беларусь его крепко-крепко держала, а Гилберт колол ему что-то в шприце, в вену. Лекарство, или чтобы то ни было, подействовало не сразу; Иван перестал метаться спустя лишь десять минут и затих. Гилберт обернулся к замершему в дверном проеме Яо. Кивнул ему. - Нам приходиться дежурить у постели по очереди. Сейчас я вколол ему сильное средство... - Ты хочешь сказать, что... - Да, Ивана мы держим на сильнодействующих препаратах, снижающих боль. Наркотики... Они затмевают нечеловеческую боль, снижая ее. Иначе он не выдержит: он и так слаб... - Неужели ничего не помогает? - Ты, Ван Яо, знаешь, что его дни сочтены, неужто ничего, совсем не понимаешь? - удивилась слишком спокойно Наташа. Она, наверное, приняла тоже что-то сильное, наверное, успокаивающее. - Я рад, ару. - Я хочу кое-что. Гил, ты не мог бы завести машину - хочу поехать в Москву, на Красную площадь? - Конечно, Ваня. Тогда я сейчас. Гилберт быстро выбежал во двор - заводить машину. Было видно, как он разогревает ее двигатель. - Ваня, может, остаешься дома? - заботливо спросила Беларусь. Но Иван мотнул головой. Отрицательно. Он настоял на своем. - Я хочу попрощаться с городом. Так нужно. Яо перестал есть. В душе промелькнул яркой искрой страх. Наташа помрачнела. *** - Все готово, - доложил Гил, входя в кухню, где они все одевались, чтобы выйти во двор. - Можем ехать... Иван, прежде чем выйти из кухни, оглядел ее таким внимательным взглядом, что Яо стало не по себе. Но перешагнул порог. На дворе было холодно. Снег искрился и хрустел под ногами, дыхание вырывалось из груди паром. Иван немного постоял, вдыхая морозный воздух. Он даже ни разу не кашлянул за утро. К нему сегодня словно вернулись все силы. Он сам шел, сам оделся, сам сел в машину. Лекарства они положили в машину заранее. Ван Яо сел на переднее сиденье, Гилберт сел за руль. Наташа села рядом с Иваном, который разместился на заднем сидении. Машина была российская, поэтому марки Яо не знал. Но более-менее удобная. Яо, устремив свой взгляд на Ивана, заметил, что он жадно смотрит на дом с такой силой, словно пытается запомнить его именно сейчас... Что за вздор? Ему ведь гораздо лучше. Болезнь пока отступила... *** Иван чуть-чуть приоткрыл окно в салоне машины: теперь ему в лицо бил холодный ветер. Наташа хоть и заметила странное поведение брата, но виду не подала. Во время поездки они все молчали. Ваня, искренне улыбаясь, смотрел, как пролетают встречным машины мимо, смотрел на запорошенные снегом деревья и дома. На людей, одетых во всякие теплые вещи и идущих куда-то по своим делам. Потом долго любовался почти безоблачным небом над головой. Гилберт вел машину мастерски аккуратно. И вскоре они уже подъезжали к Кремлевской стене. Иван велел остановить машину и дальше они шли уже пешком. Иван, выходя на морозный воздух, зашелся легким кашлем, но справился с ним. Глаза его подозрительно заблестели. Он еще больше завернулся в свое пальто и шарф. Вскоре, Иван очень утомился - прогулка около Кремля была длительной. На вопрос, без энтузиазма заданный Гилом о возвращении к машине, отрицательно мотнул головой. Они все сели на лавочку. Иван тяжело дышал и с его лба стекали капельки пота. Но он восстановил свои силы. - Идем, - снова улыбаясь, произнес он, вставая. Другим ничего не оставалось как пойти за ним. Они молча прошли мимо церкви. И тут Иван неожиданно заговорил с Яо. Они как раз шли рядом, другие шли позади них, давая спокойно поговорить. - Яо, а ты веришь в Бога? Яо с удивлением взглянул на него. Ивану просто было любопытно, судя по его лицу. - Не очень, ару. - А я, вот, верю. До сих пор, понимаешь? Хотя вера была запрещена... Я, кстати, был уже на исповеди. Я крестик ношу, не снимая, уже не одно столетие... Мне было легко признаться в своих грехах... Яо вздрагивает. - Но один лишь грех я грехом не признаю. Лишь перед Ним - отвечу, стоя на коленях. А другие - пусть судят меня... Мне плевать как-то... Ха-ха-ха! - хриплым, невеселым голосом рассеялся Брагинский. И закашлялся. Иван ни перед кем никогда не стоял на коленях кроме Улуса Джучи. Но тот поплатился за унижения своей жизнью. - Иван? - произнесла Наташа испугано. - С тобой все в порядке? Иван стоял на месте как вкопанный. Они почти дошли до решетки Александровского сада. - Надо же, как красиво! - произнес Иван, с трудом сдерживая в голосе хриплые нотки. - Смотрите! "Действительно красиво," - подумалось в этот миг Яо. Он потирал замерзшие руки - он не любил носить перчатки. Брусчатка под ногами была покрыта легким снежком и побелела от мороза, небо было голубым-голубым, высоким; Кремлевская стена тоже была в оковах мороза и льда. - Иван, может вернемся к машине? - спросила Наташа. Что-то ее очень сильно испугало сейчас. Она затравлено оглядывалась по сторонам. Вокруг было пустынно. - Нет. Иван пошел дальше. Причем так, что за ним едва все поспевали. Он прошел в сад. И остановился только у Могилы Неизвестного Солдата и Вечного огня. - Вы можете постоять, подождать меня? - Но... - заикнулась было Беларусь. Гилберт молчал. - Со мной ничего не случиться. Я хочу побыть один. - Напористо произнес Иван, глядя Гилберту прямо в глаза. - Хорошо, - к полнейшей неожиданности произнес Гилберт. Беларусь что-то хотела вновь возразить, но Гилберт подхватил ее за локоть и произнес что-то шепотом на ухо. Страна вспыхнула, но ушла следом за Гилбертом. Яо осталось последовать за ними. Иван поводил их задумчивым взглядом. Как только они отошли на порядочное расстояние, он достал что-то из-под шарфа, снял с шеи. Блеснуло серебро. Это был тот самый крестик на цепочке. Иван опустился на колени перед мемориалом и зажал его в руках. Его губы, насколько было видно Яо, что-то шептали. Гилберт вздрогнул: он вспомнил самого себя перед пленением тогда, в сорок пятом году... Огонь плясал свой вечный танец. Его блики отражались и на камне. Иван читал молитву, закрыв глаза, и полностью отрешившись от всех и вся. Потом он встал с колен, отряхнул их от налипшего комьями снега. Обернулся к ним. Крестик медленно упал с его руки. И тут все произошло как в замедленном действии. Он рванул шарф с шеи так резко, что никто не успел что-либо сделать. Шарф покорно лег ему в руки, как словно он был живым. Иван оглядывал его, потом с силой сжал и, развернувшись вновь, к огню, бросил прямо в Вечный огонь... Шарф, подобно листку с дерева, влетел прямо в огонь, где радостно полыхнул, причем весь сразу. У Ивана подломились колени. И он неожиданно медленно начал оседать на брусчатку. - Иван! - прокричало сразу три голоса, Яо, Наташи и Гилберта. И они трое бросились к нему. Гилберт подбежал к нему первым и подхватил его, не давая упасть. Он прислонил его к себе так, что Иван полулежал на нем. Иван дрожал и не холод явно был этому причиной. - Вот и все, - услышал он глухой голос Ивана. Иван хрипло закашлялся: вновь изо рта потекла струйка крови и начала падать на площадь, орошая ее. И она становилась все больше и больше. К нему подбежали и оставшиеся: Китай оказался по правую строну от него, а Беларусь - по левую. На лице Наташи Яо увидел ужас. Она этого и боялась... - Иван! - отчаянно начала всхлипывать Беларусь, дрожа как осиновый лист, - Иван! Не уходи! Не смей! Как мы будем без тебя? Нет, не смей уходить! Что мы будем... - Наташа... Сестра... Мне сложно говорить... Трудно... Больно... Мне жаль, что я так и не стал твоим самым сильным защитником... Мне жаль, мне так жаль... Прости... - услышал Яо чуть внятный шепот. - Гил... - и фиолетовые, прекрасные глаза устремились на его лицо. - Чего, Иван? - Великий стал белее, чем был на самом деле. В красных глазах застыли слезы и испуг. Ван не видел никогда, чтобы Пруссия плакал, если на то пошло. Как сходил с ума, да, как кричал и умолял - да. Но слез - никогда. - Присмотри... за всем ними. Даешь... сло-во? - Да, клянусь, - бросил Байльшмидт нервно. Его глаза блуждали. Он потерял свой контроль... - Яо... - Что, ару? - тихо спросил Ван, неотрывно глядя в его глаза. Иван обессилено улыбнулся. - Прости меня... Я не... не могу теперь... держать этого... это... чувство... - из горла доносился противный булькающий звук, это пришло удушье, - я... любил тебя... - Я тоже, ару, - пошептал Китай. Непрошеные слезы стекали по его щекам. Беларусь сбоку металась: она отчаянно звала на помощь, но никого вокруг не было. Почетного караула - и того не было на месте. - Я тоже тебя люблю... Буду любить... вечно... Голос противно ломается и слова застывают комом в горле. Иван вновь переводит взгляд на Беларусь. Она застывает под его взглядом. - Ната... Главными... назначаю... Москву и Санкт-Петербург... Передай им, пожалуйста... Спуску... Альфреду... не давать... Гил... Если... хочешь - вернись... к брату... Письма, которые я... я написал вам всем... лежат на столе... Похороните... меня... рядом... с... Кёнигсберг... Глаза Ивана расширяются и неожиданно он шепчет: - За мной... пришли... Он судорожно начал дышать, хватать воздух ртом. Все задрожали: всем показалось, что на улице похолодало в разы. - Простите меня... Его глаза неожиданно замирают. Жизнь из них пропадает и они странно стекленеют. Слабая улыбка навсегда замирает на его устах. Последний вздох и... кончено. Его голова осторожно склоняется набок, кровь все еще хлещет изо рта. Беларусь всхлипнула и закрыла свои глаза руками. У Гилберта тоже вырвался короткий всхлип и он вытер свои глаза. И все, больше он не плакал. Он не позволял себе этой роскоши. Китай молча прикрыл Ивану глаза. К ним кто-то бежал по брусчатке. Стук каблучков далеко разносился по площади. Яо поднял голову: у ним сломя голову бежала молодая девушка - блондинка с голубыми глазами. Ее теплое пальто расстегнулось и развевалось на холодном ветру. Но девушке было на это плевать. Из глаз текли слезы. - Иван! - отчаянно закричала она, - Иваааан! Она рухнула у тела на колени, не обращая внимание на остальных. Она дрожащими руками докоснулась его безмятежного лица, которого коснулась смерть. - Ваня... - прошептала она, - Иванушка... Нееееееет! Иваааааан! Ее безумный крик, вырвавшийся из груди, наверное, услышали все в городе. Она упала ему на грудь, тяжело рыдая. - Москва... - обессилено произнес Гилберт. Он осторожно выпустил тело Ивана и положил его на брусчатку, а сам, тем временем, схватил плачущую и содрогающуюся от рыданий столицу и прижал к себе, неловко гладя ее по спине. - Тихо, тихо... Он не хотел, чтобы мы плакали о нем... Тихо, глупая. Беларусь не отнимала платок от рта. Ее рот кривился, стараясь удержать рыдания. Яо медленно овладевал собой. Сердцу было больно, словно его только что ударили кинжалом. Послышался странный, тонкий гул, под ногами, который они все почувствовали. Они подняли свои глаза к небу. Прямо на их глазах, пелена, почти не заметная, в столь светлом небе, помутнела. И начала покрываться трещинами. - Что это? - тихо спросил Ван Яо. Москва больше не плакала. Она смотрела в небо, не отводя взгляд от мутнеющей пелены. - Защита... - прошептала Москва и новые потоки слез потекли из ее глаз. - Нас прокляла сила свыше... Лишила нас защиты. - Но что это за защита... - начал спрашивать Ван Яо, и тут раздался слабый, сухой треск, словно лопало стекло. Пелена лопнула и разлетелась на тысячи кусочков, осыпав их снегом. - Наша земля издревле считалась под защитой Богородицы. Сейчас... Со смертью Ивана... ее больше нет. Это сила веры... - Арловская говорила глухим, но очень тихим голосом. - Его душа покинула нас... - Я в это не поверю. - Холодно произнес Великий. - Он вернется, я знаю. - Я не надеюсь на его возвращение. - Тихо ответила Беларусь. - Быть может, земле моего брата было суждено пасть... - Мы должны надеяться! - воскликнула Москва, потрясая кулаками в воздухе. Она гневно смотрела на Беларусь. - Он вернется! - Нам надо идти, - тихо сказал Китай, - холодно становится... От этих слов все пришли в себя.