Пыль

Похороны Ивана состоялись через два дня. *** Китаю не спалось уже как раз вторые сутки с трагической гибели Ивана Брагинского. Все еще стояло перед глазами мраморное, спокойное лицо, остекленевшие глаза и струйка крови, текущая изо рта. Уши взрывал шепот последних фраз, сказанных Иваном, его признания и вой девушек, Москвы и Белоруссии. Сегодня вечером состояться его похороны. Останки найдут приют в земле, из которой они появились... Китаю не хотелось есть и пить, но он заставил себя проглотить хоть половину приготовленного Наташей. Состояние Москвы и Белоруссии вызывало опасения даже у Гилберта. Москва сидела на постели, раскачиваясь из стороны в сторону как маятник, отказывалась от еды и питья, и заливалась смехом, вперемешку со слезами. Иногда пела что-то. Беларусь же словно утеряла все человеческое - застывшее лицо, мертвые глаза без всякого выражения смотрящие на мир. Автомат. Все было на автомате - готовка, уборка, подготовка к похоронам и прочее. Ожидался приезд тела из морга - Гилберт поехал забирать труп вместе с Сибирью, Михаилом. Михаил, когда узнал о смерти Ивана, просто рухнул на пол, потеряв все свои силы и сидел там полностью опустошенный, пока Гилберт не помог ему встать. - Где все? - послышался голос и в кухню вошел Петр. Беларусь мутными глазами, вся в черном, оглянула его с ног до головы. Питер оцепенел, глядя на нее. - Иван мертв. - Бросила Наташа вместо ответа и спокойно отвернувшись от него, вмиг побелевшего, спокойно начала домывать посуду. Звук льющейся из крана воды немного заглушал ее голос. - Сегодня хороним. Белый как полотно Петр резко схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Он уже в отчаянии уставился на лицо Китая, в надежде чтобы он опроверг сказанное, но Китай промолчал. У Петра из груди вырвалось сдавленное сухое рыдание и вторая столица зарыдал, и сполз спиной по дверному косяку. Он вцепился руками в собственные волосы на голове. Как сомнамбула в кухню мимо него, скрючившегося в проеме, вплыла Москва, по другому и не скажешь. Больше всего она была сейчас похожа на привидение. Белая, с широко раскрытыми глазами и безумной улыбкой на лице, растрепанными золотыми волосами. Она, не замечая никого, протиснулась к Белорусии, дотянулась до шкафчика, открыв дверцу, и извлекла бутыль. Раскрутив крышку, она прижала ее горлышко ко рту. Беларусь ахнула: - Москва! Ты же пить не умеешь! - и попыталась отнять у нее из рук водку. Москва все равно упрямо сделала глоток и уставилась на нее негодующим, опьяненным болью взглядом. Но промолчала. Питер у косяка неожиданно ожил. Встал, отряхнулся. Широкими шагами подошел к Москве и дал ей звонкую пощечину. И отобрал, буквально силой вырвал бутылку из ее рук. Китай замер. Глаза Москвы неожиданно наполнились слезами. И она, завывая, рухнула ему на грудь. У Петра по щеке молча скатилась скупая слеза и он крепче прижал ее к себе. Она рыдала на его груди, захлебываясь слезами. - Я ее выведу, будет нормально себя чувствовать, Наташа. Идем, дура... И он силком отволок ее в ванну. Наташа измучено плюхнулась на свободную табуретку, а потом, судорожно вздрогнула: к дому кто-то подъезжал. Этим кем-то оказался Гилберт и Сибирь. За ними следом ехала черная машина-фургон. Вне всяких сомнений, там находилось тело Ивана. Наташа залилась слезами. Китай сразу встал и ушел готовиться к похоронам, оставляя ее одну. Быть может, она будет ему благодарна за это - она не любила показывать собственную слабость. *** Китай старательно одевался. Ципао было белым как снег, что сейчас лежит на дворе сугробами. Ведь белый у него - цвет, символ смерти. Вообще, он не знал, умирают ли страны на самом деле. Теперь, видимо, он получил ответ. Ведь, к примеру, Древний Рим, просто исчез в один из прекрасных дней. Его так и не нашли, хотя пару стран шептались, что он ушел в вечность. Может, и Иван теперь там? Хотя нет. Иван ведь был верующим как-никак. Он ушел в рай, в этом у Вана Яо не было сомнений. Стук в дверь прервал его мысли. - Да? - Это я. Гилберт. Что ему нужно? - Заходи, ару! Гилберт вошел в комнату. К него на плече была лопата. - Мы копаем могилу. Хочешь присоединиться? - Кто это "мы"? - Я, Мишка, Петр. - Нет, не хочу. Не смогу... Ару. - Зачем ты приехал Китай? - пруссак переложил тяжелую лопату на другое плечо. - Что ты хотел этим добиться? - Он меня позвал сам. - И что? У вас же все было кончено, не так ли? Не отворачивайся от меня, я много о чем в курсе. В том числе и о том, что вы были любовниками... Ксе-ксе-ксе, - рассмеялся он. - Решил потешить самолюбие? Полюбоваться на его слабость, а потом и смерть? Зачем ты вообще здесь? Красные глаза Пруссии были до края наполнены ядом. Ненависть к нему буквально захлестнула Яо. Но он сдержался. - Ты лжешь самому себе, ару. Тебе так же больно как и мне, только ты всплескиваешь сейчас все свое горе и злобу на меня, а я, наоборот, храню их в себе. И не позволю наговорить того, о чем я потом пожалею... Мне больно, ару, - неожиданно признался ему Китай, садясь на край постели, теперь Великий стоял прямо перед ним, а Китай устало смотрел на него снизу вверх, в его лицо. - Больно. Никогда я не думал о том, что лишусь его. Даже мысли не было, не допускал я этого... Я несколько тысяч лет, ару, искал то, что сейчас так легко выпустил из рук. Я впервые, тогда, почувствовал себя живым... Живым по-настоящему. И поступил не как умный человек, а как последний безумец, допустив в мысли то, что он может мне лгать. Наверное, сказывается моя черта - недоверчивость к иностранцам... Войны... А Иван был не таким... - Ксе-ксе. Я тоже его изучил, - Байльшмидт рухнул в свободное кресло. Лопата со звоном упала на пол. - Ты будешь удивляться, но я его зауважал. После... Того суда. Ты ведь не знаешь, что произошло потом? - Нет, не знаю, Иван не был мне настолько открыт... - помрачнел Китай. - Он мне слово дал, Яо. Дал, что никому не расскажет, пока я сам не расскажу. Он сдержал его. - Гилберт сейчас был на себя не похож: красные глаза глядят слишком серьезно, даже прищурившись, отмечая на лице малейшую деталь, даже промелькнувшую мысль. - Он убил Кёнигсберг не потому, то хотел ее убить, а по ее просьбе. Он допрашивал ее сам, лично, а когда Альфред выходил, спрашивал ее обо мне и брате. Кёнигсберг поняла его и попросила сохранить или хотя бы попытаться сохранить жизнь жизнь одному из нас, если будет такое положение. Брат спасся... а я... А когда началась дележка территорий за моей спиной, она договорились с Иваном о том, что я выживу. И отдала мне свое сердце... Когда Иван ее убил, а точнее... когда был намечен суд, да дело, у него уже все было готово. Мы вышли, подошли к машине. Беларусь вколола мне в шею снотворное и меня вырубило. Иван смог вырезать нетронутое сердце Кёнигсберг и сохранить его... Я тяжело болел, около трех месяцев. Иван терпеливо слушал мои мольбы, поил лекарствами и прочее. Страдал мой народ, который еще оставался. От меня стремительно отделялись территории, рушились и уставлялись границы... Он не стал обращать меня в свою веру, хоть и Альфред настаивал на этом. Форму он носить запретил и зарыл где-то в саду, но показал потом, немного погодя, место где ее спрятал. Иван, как только я очухался от снотворного, вручил мне лопату в руки и тихо сказал о теле Кёнигсберг и где я могу ее похоронить. Хоть я и был тогда болен и слаб, но пошел с ним. Тогда я уже почувствовал первый прилив благодарности. Отношение ко мне, особенно когда я стал Калининградом, стали двоякими, но все же терпимыми. Иван даже тогда создал новую персонификацию Петербурга... Нашлись у него силы, хоть потом и он лежал без движения около недели... Воспоминания... Приятная вещь, все же... Ксе-ксе-ксе, - засмеялся Пруссия. Ван Яо грустно улыбнулся. - А теперь я иду хоронить того, кто пригрел меня, змею, на груди... Спас меня. Странное чувство. - Странное у тебя к нему отношение... Было. - А ты думаешь, что я поверю в его смерть? - Ты... Не веришь? - спросил Китай округляя глаза. - Действительно не веришь в его смерть? - Не-а, не верю... Может год пройдет, десять лет, век, но он вернется. Хоть может и не тем, кем мы его ожидаем и привыкли видеть. Кто знает, что будет впереди, а, Китай? Это ведь тебе тоже не ведомо? - Не ведомо, ару. - Китай очередной раз тяжело вздохнул. - Так ты идешь обратно к брату? - Он попросил меня наладить отношения, но прежнего не вернешь... У вас с Кику - ведь война, верно? Но вы все равно общаетесь... - С Кику тяжело, - признался Китай. - Но он, нехотя, но ценит тебя. А теперь представь, что Кику тебя не замечает, не придает тебе никакого значения, вообще ты для него - ноль. А ты его кормил, поил, сидел с ним, когда он болел... Часть жизни ты отрезал от себя сам, добровольно, и вручил ему. А это оказалось ненужным... Он просто тобой воспользовался и вышвырнул когда пришел срок. - Каким бы ни был Кику, такого он еще не предпринимал. Меня он уважает, хоть и иногда скатывается в мое оскорбление. Мы все равно - одной крови, ару. - Как и мы. Но наши отношения... - Гил! Где ты шляешься столько времени?! - заорал кто-то снизу лестницы. Гилберт и Яо содрогнулись одновременно. Гилберт выскочил из кресла и резво схватил лопату. И, прежде чем выйти из комнаты, произнес: - Он будет похоронен рядом с Кёнигсберг. - И выскочил за дверь. Снизу ему влетело по первое число от Михаила; Петр присоединился к ним чуть позже. Яо подошел к окну и взглянул через мутное стекло: они трое, плотно запахнувшись в тулупы и пальто, шли куда-то вправо. Но их спины было видно отчетливо: они сначала отчистили место от снега, и только потом принялись копать. Китай наблюдал как они работают, а потом вновь принялся одеваться. *** Китаю было не холодно, да и все страны носят одежду исключительно для приличия. И чтобы не казаться странными, не выделяться из общей людской массы. Своего рода маскировка. Его ципао развевался на ветру. Многие из всех, что пришли на похороны, косились на его странный наряд, выделившийся из привычных глазу черных, траурных. Пришли все крупные города. Яо же присоединился к Курилам, Хабаровску и Владивостоку. Но они не проронили, не сказали друг другу ни слова. Девушки и женщины-города плакали, мужчины молчали и сохранили серьезность. Но Яо видел, чувствовал, насколько скорбит эта большая семья. Боль ощущалась всей кожей, просачивалась, как ядовитый газ. Все были в черном. Яо глядел по сторонам и не видел никого из европейцев. Как и Украину. Хотя Крым и Севастополь были, как ее представители. В толпе он увидел серба. Серб с трудом скрывал свои слезы. Выглядел он не важно(1). Иван - почти единственный, не считая самого Яо, кто поддержал его, а не Альфреда. Гроб с телом уже несли на свои плечах четверо незнакомых мужчин. Гроб был закрыт крышкой. На нем были два флага - Российской империи и СССР. Гилберд, Михаил и Петр несли на плечах ружья. Под залпы ружей, гроб опускали все глубже в могилу. Ивана хоронили с великими почестями. Потом по одному подходили к краю ямы и бросали комья мерзлой земли со снегом. Почти все города дружно опустили головы к земле. Кто-то заплакал. Москва забилась в рыдания, у нее была истерика. Гилберт с трудом, с помощью Михаила, оттащил ее от края ямы. У серба предательски дрогнула рука, когда он кинул в яму очередную горсть земли смешанную со снегом. Он был бледен как полотно. Беларусь с трудом держалась на ногах: ее держал Петр, чтобы она не упала. Ее лицо было застывшим. Яо уже заметил скромную маленькую могилку неподалеку от могилы, где сейчас упокоился Иван. Видимо, тут лежала в вечном сне Кёнигсберг. Похороны закончились. Все города уходили с печального места, тихо переговариваясь. Москва, наконец, рухнула на руки Гила без чувств. Большой деревянный крест, был установлен на могиле; у него вокруг лежало просто море цветов и венков. С неба начал сыпаться снег. Ван Яо заметил, что Сербия около могилы стал на колени, в снег. По его лицу стекали молчаливые слезы. Он помог ему подняться и отряхнуться от снега. Серб с трудом вытер слезы с лица. - Ты замерзнешь, ару! - Да нет... Мне теперь все равно... Я лишен защиты... Теперь мне все равно... - Серб страшными, опустевшими глазами и опустошенным взором поглядел на Вана, - я тоже принадлежу славянской семье... - Как ты после... - После Косово? Смотри же! - выкрикнул зло серб. Он расстегнул и снял пальто, потом снял рубашку. Яо был готов завопить от ужаса: его левую руку от кисти до плеча заменял искусственный протез. Вот почему она была перебинтована! - Я ненавижу этого американского выродка! Я ему еще это припомню! - Серб полыхал праведным гневом, Яо вполне был с ним сейчас согласен. - Иван мне еще помог... После... Скажи, Ван Яо, скажи... Тебе когда-нибудь что-ничуть отрезали без наркоза, анестезии, обезболивающих? - серб засмеялся: в его глазах сейчас нарастало безумие. - А вот мне Альфред отрезал... Он надел все обратно. Яо понял окончательно: Америку надо держать на привязи. - Он падет... - изрек серб, - как поднялся, так и упадет! Только упадет больнее, чем все кто были до него! Гилберт, подошедший к ним, уже курил, глядя на постепенно запорашиваемый снегом и ледяной крошкой, деревянный крест. Его рука нервно мяла сигарету. - Я согласен с тобой, ару. Сербия опять, напоследок, взглянул на крест и, развернувшись, ушел. Гилберт курил. Сизый дымок вился в воздухе. - Кёнигсберг... - прошептал он, глядя на другую могилу, - если можно, проведи душу Ивана, помоги ему... Если ты слышишь, помоги ему! Он, ведь, спас тебя от худшего... Спас меня... Остальных... И вновь нервно затянулся сигаретой. Яо молчал. *** Яо, войдя уже в свой дом, бросился сразу же в постель. Его города, поняв, что он более чем не в настроении, ушли на другой этаж дома. И только тут Яо поддался наконец слезам и душевной боли. Тело ломало, кости крутило, старый шрам на спине ныл, суля скорейшую перемену погоды. Видимо, он заболевал. Он комкал в своих руках письмо, написанное Иваном ему на прощание. В глазах вскипели жгучие слезы. Текст всплывал в голове, звеня и рассыпаясь на тысячу голосов. Ван Яо мог с уверенностью произнести голосом, тоном Ивана любую из них... Любое из предложений... " Здравствуй, Ван Яо. Если ты читаешь это, знай - я уже лежу в могиле, обрел свой последний приют... Мы многое с тобой пережили, ты об этом и сам знаешь... Но теперь разлука с тобой будет очень долгой... Я кое в чем хочу признаться тебе. Так, напоследок. Когда вы с Кику сцепились, и ты был ранен, лежал практически без сил, умирал, я принял важное решение - спасти тебе жизнь любой ценой. Никто, поверь, никто, даже самые мои близкие ко мне люди на знают об этом. А кто знает - уже давно мертвы... Я дал тебе мою кровь. Ты выжил, больше говорить мне было тебе нечего, прости... Быть может, для тебя это будет открытием, но я полюбил тебя еще раньше... Как стал более взрослым, как на меня легла вся ответственность за мое бедное государство, как я понял, что я все же умею любить... Страшно, глухо... Любовь - это как короткое лето в моей стране, понимаешь? Сначала все зазеленеет, зацветет. Потом неожиданно могут прийти дожди, ненастье, даже морозы... Потом все вновь оживает и так до осени. Осенью все быстро облетает и резко, опять же, наступают трескучие морозы... Но надолго... И моя смерть тоже похожа на зиму. Я отправляюсь в край вечной зимы. Хотя я мечтал совсем о другом. Что будет тепло, вьюги унесет на север, зацветут подсолнухи и яблони с березами... Что мир и согласие наступят на моей земле, брат перестанет убивать брата, что народ будет спокойно жить, трудиться и работать, растя новое поколение людей, которые будут любить свою землю до последнего вздоха. Что не будет страшных войн за территорию и наживу... Но мне не суждено, наверное, дождаться таких времен. Прости меня... С любовью, навсегда твой, Иван Брагинский..."