Дороги

Есть такие дороги — назад не ведут. На чужом берегу я прилив стерегу. Паруса обманув, ветер стих навсегда, Плоским зеркалом стала морская вода. Обернуться бы лентой в чужих волосах, Плыть к тебе до рассвета, не ведая страх, Шелком в руки родные опуститься легко — Вспоминай мое имя, прикасайся рукой. //«Лента в волосах» Мельница

Мой полёт с моста Господина Смерти длился вечность, но закончился безумно неожиданно. Я просто распахнул глаза, теряясь в обилии и буйстве красок, хлынувших под веки. Мне чудилось, будто солнечный, яркий свет выкрашивает стены незнакомой комнаты такими оттенками, пробиваясь через разноцветное стекло, но, подняв голову с подушки и оглядевшись, обнаружил раннее утро и совершенно обычные прозрачные стёкла. Значит, что-то с моими глазами? Хотя, чему удивляться, когда почти умер. Тело казалось чужим, вялым и затёкшим. Но наполненным непривычной прежде силой. Я принуждал её подчиниться, помогая себе магией и каким-то остывшим отваром подозрительного вкуса, оставленным на деревянном столике у кровати. Пах он тошнотворно, зато как бодрил! Уже через некоторое время я смог спустить ноги на пол и даже попробовал встать. Сначала получилось плохо, и я осел на кровать с вздохом обиды. Но после третьей попытки мне удалось, я вышел на середину комнаты и нырнул в магическую медитацию, приводя в порядок мысли, чувства, прощупывая состояние магии и тела, заставляя свой резерв циркулировать внутри по замкнутому кругу. Прежде медитация никогда не считалась моим коньком, но сегодня я выделывал всё так виртуозно, что сам диву давался. Будто кто снял с меня невидимый ограничитель. Насладившись результатом и поиграв гудящими от пришедших сил мышцами, я с хрустом потянулся, окинул взглядом комнату, заметив разобранную кровать и наспех свёрнутый матрас на полу. От постели ясно ощутимо веяло теплом, значит, встали с неё совсем недавно. В зеркале напротив увидел своё отражение и чуть малодушно не перекрестился — краше в гроб кладут. А ещё какая-то белая повязка на всю шею. С дрожью в пальцах неторопливо разматывал вручную нарванные из чьей-то рубахи бинты, ожидая увидеть под ними что-то страшное и ужасное, от чего тут же упаду в обморок. Вот как. Я с удивлением рассмотрел в зеркале кривоватый рваный шрам на полшеи, даже потрогал тонкие рубцы пальцем. Ничего не почувствовал. Словно не моё. Ну и отлично. Память играла со мной злую шутку. Я вроде прекрасно помнил всё, что происходило в гостях у Смерти. Но то, что было до этого, снова виделось весьма смутно. Вроде, был страшный бой с волкодлаками, после которого я и не очнулся. А что потом? И где все? На столе желтел согнутый пополам лист, пригвождённый к столешнице моим же кинжалом. Я поспешил убрать его в ножны и развернул письмо. Косые, очень уверенные строчки. На некоторых заглавных буквах милые витые элементы, словно писал вельможа. И запах. Такой, что внутри резануло от чего-то, что я не могу вспомнить. Но что помнить обязан. «Милый мой Друг (перечёркнуто). Друг мой. Сможешь ли ты простить мне моё исчезновение? Мы, вероятно, никогда не увидимся больше, но остаться рядом, дожидаясь твоего возвращения, как влюблённая девчонка (перечёркнуто) было равносильно потере самой желанной и единственной мечты. Она вела меня с детства, когда я мальчишкой подслушал у стариков, что за тридевять земель, через два моря, в жарких странах живёт чудесный мастер-вор Химуши, и он настолько хорош в своём деле, что сам Ветер прилетает к нему, когда теряет своё вдохновение. Он так ловок и умел, что может найти и украсть что угодно, если это будет ему интересно. Ему не нужны деньги или слава, он живёт лишь любопытством и непреодолимой тягой к интересным, волшебным историям. Старики говорили, что раз в три года мастер Химуши приказывает поднять все паруса на своей крутобокой хекке и плывёт вокруг мира: ищет себе толковых учеников и слушает интересные истории. Кто-то обронил, что небывалой красоты хекку порою видят в порту Властока, она приплывает до восхода солнца двадцатого дня червня и уплывает по сумеркам, пока следующий восход ещё не окрасил воды залива в розовый. «Застать мастера Химуши во Властоке — надо быть безумным счастливчиком или дураком», — говорил кто-то третий, и затем все смеялись над рассказанной сказкой. Но только не я. Я — верил ей. Верил все те годы, что рос и учился быть лучшим. Верил все годы, что отец готовил меня стать преемником его дела, чего я совершенно не хотел. Всё, о чём я мечтал — познакомиться с великим мастером и попасть к нему в ученики. Я верил, что смогу, всегда. И даже сейчас верю, смотря на твоё родное, такое белое, заострившееся лицо. Как же я привязался к тебе, твоим странным, беспочвенным погоням и жару, что исходит от твоих рук, слов и глаз, когда ты смотришь на меня. Ты почти сломил меня. Но сейчас ты без сознания и не можешь остановить, схватить за руку, сжать в объятиях, уговорить остаться с тобой. Я боюсь думать о том, что у тебя бы получилось. Но всё так, как есть. Я знаю, что ты очнёшься и прочтешь это. Думаю, разозлишься. Но будет уже бесконечно поздно. Я окажусь слишком далеко даже для тебя. С тобой всё будет в порядке, я уверен, мой ненасытный (перечёркнуто) чудный некромант. А меня можешь считать безумцем, счастливчиком или дураком, потому что я не смог отказаться от своей мечты. Как жаль, что порой дороги никак не могут привести двух человек друг к другу. Я не забуду тебя. И ты, пожалуйста, помни. Искренне твой, Файр-Саламандра (перечёркнуто) Ф.» Я перечитывал последние строки уже в который раз и всё пытался остановить губы, расплывающиеся в мягкой широкой улыбке. Вопреки представлениям Файра, я не злился. Я чувствовал растущее внутри тепло. Быть причиной того, что человек отказывается ради тебя от мечты и начинает тускнеть, пылиться, перестаёт гореть и со временем окончательно тухнет — невеликая честь. Я бы не хотел подобного для живого, текучего, искристо-яркого Файра. Он заслужил свою мечту. Вот только кто сказал, что мы больше не увидимся? Почувствовав туго натянувшийся, низко гудящий канат, что связывал нас в единое целое, я даже согнулся от неожиданности. Как-то совсем позабыл о нём, и сейчас он не слишком приятно ударил по внутренностям и сердцу. Ещё раз цепко окинул комнату взглядом, собрал в свою суму только самое необходимое, что понадобится для недолгого отсутствия, проверил наличие кошеля и плаща и выбежал из комнаты. — Дажий! Высшие силы, ты очнулся! — Талена вскочила из-за их стола, роняя лавку, и напрыгнула на меня, когда я подошёл к завтракающим друзьям. Чёртов красавец. Никак не могу привыкнуть к новому виду Шериона. — Ты тоже ничего, некромант, — прошептал мне на ухо вампир, обнимая последним, — вот только бледный, как смерть. Поесть бы тебе, как следует, но я вижу, ты спешишь? Я посмотрел в аметистовые глаза и улыбнулся. Ройм держал меня за руку с закрытыми веками, второй водя возле шеи, проверяя моё состояние. — Невероятно! — тихо произнёс он, удивляясь. — От твоих ран и следа не осталось, если не учитывать тоненькие шрамы. Ты же умирал! Это невозможно… — Всё возможно, — негромко ответил ему Шерион, — если рядом с тобой оказывается вампир с кровью Повелителей. — Я поглядел на него серьёзно и с любопытством, переваривая сказанное. У меня было много вопросов и тем для долгого разговора, но только не сейчас. Всё это можно решить и позже. Джамия просто смотрела в мои глаза своими, нежно-карими, чуть улыбалась, но взгляд был виноватым. Я знал, отчего он такой. Но совершенно не винил девочку. Уж она-то точно не при чём. Это только между мной и Файром. Талена засуетилась, заказывая ещё оладий, молока, куриных котлет и варёных яиц, не слишком задумываясь над тем, что я — всего лишь один человек, а не голодный полк Его Величества. Наконец, я открыл рот. — Друзья мои. Вы — невероятные, и легко сказать, что если бы не вы, меня бы уже не было. Но раз боги так немилосердны к вам и оставили меня в живых в качестве наказания за все ваши проделки, потерпите ли вы ещё немного мой скверный характер? Мне срочно нужно уехать. Одному. Я даже завтракать не буду, Талена, не смотри на меня так, я не воспламеняюсь от взгляда, — мне пришлось похлопать по вороту, сбивая огонёк, потому что этой бешеной магичке всё же удалось затеплить край рубахи. Они помолчали, а потом слово взяла Талена. — Я так понимаю, что вариантов у нас нет? — посмотрела она на меня, а потом, почему-то, на ухмыляющегося Шериона, который ковырял длинным ногтем край столешницы. Тот в ответ легко покачал головой, и я в точности повторил его жест. — Мерзкий, неблагодарный, живучий некромантишка! Да чтоб тебе икалось до самого того места, куда ты там намылился! — гневно рыкнула Талена, вставая и направляясь к стойке за заказом. Мы с Шерионом и Роймом облегчённо переглянулись — я и правда легко отделался. Джамия лишь тихонько посмеивалась в кулачок, наблюдая за нашими гляделками. Я знал, что Талена на самом деле не злится. Точнее, конечно, сейчас рыжеволосая ведьма была в гневе, и ещё каком. Но уже через минуту она остынет, выдохнет и обнимет на прощание своего непутёвого друга. Коротко попрощавшись со всеми за столом — два дня невеликий срок, а Витяг большой и красивый город, такие люди и нелюди, как мои друзья, совершенно точно найдут, чем заняться, лишь бы город это выдержал, — я развернулся и пошёл за магичкой, что нервно постукивала пальчиком по стойке в ожидании. Обнял её со спины, чуть запутываясь носом в волнах золотистых волос, что пахли луговыми травами. Красивая девушка, талантливая магичка и лучший друг. Никого надёжнее у меня в жизни не было. — Не сердись, Талена. Это и правда очень важно. Я вернусь так скоро, что вы и не поймёте, будто я уезжал. Спасибо, что приехали спасать наши дурные головы из передряги. — Если бы только головы, Дажий, — хмыкнула Талена и чуть развернулась, отстраняясь. — Езжай уж. Видела я, как он смотрел на тебя. Словно волчица брошенная. Думала, с катушек от тоски съедет. Вот только догонишь ли? Он сбежал ещё вчера вечером на Пепле Шериона. — Догоню, — уверенно сказал я, чувствуя радостное подрагивание натянутого каната. — Обязательно догоню. Меня поцеловали в лоб и свалили в полотенце сделанный заказ, а именно: оладьи, котлетки и варёные яйца. Скатав всё это живописным рулоном, Талена с не терпящим возражений жестом и с дежурной ухмылкой засунула его внутрь моей сумы. «Диссертация!» — в который раз мысленно взвыл я, но виду не подал. Нужно уносить ноги, пока позволяют. В конюшне я очень уверенно оседлал Смолку, которая вела себя подозрительно тихо. Правильно, милая, мне на сегодня хватило общения с одной самоуверенной женщиной; если бы ещё и лошадь пришлось уламывать, я бы просто вскипел. За считанные мгновения кь’ярд вынес меня по узким улочкам окраины Витяга к воротам, я чувствовал, что на верном пути, и всем сердцем летел впереди кобылы. Едва стены города оказались позади, как мои внутренности издали первый надрывный «ик». Гхыр малаз збарра*!!!

*чёртова рыжая ведьма (тролл.)

**** Как только седые вершины Элгара нависли над вором, а огромные каменные ворота Корт-огл-Элгара* заскрипели, возвещая о приходе нового рассвета, Файр, не медля, вклинился в очередь из желающих пройти по тоннелю. Сзади грязно ругнулись, но он был на кь’ярде, а капюшон опустил до самых глаз, скрываясь от посторонних взглядов. Неизвестности боятся больше, поэтому никто не пытался к нему сунуться.

*гномий тоннель, прорубленный прямо в толще горы, соединяющий большой торговый тракт с прибрежным портовым городком Властоком (О.Громыко)

— Три золотом за конный проход, — зевая, процедил толстенький и слишком сонный по раннему времени гном, потирая большим кулаком левый глаз. Теперь наступило время для выступления Файра. Он покачнулся и, неловко заваливаясь набок, выпал из седла прямо перед резко проснувшимся гномом. В очереди зашептались. Гном с ужасом огляделся по сторонам и, понимая, что помощи ждать неоткуда, наклонился к упавшему. — Эй, сударь? Сударыня? Что с вами? Поднимайтесь-ка, не дело посреди дороги лежать, добрым людям проход загораживать. Файр зашевелился, застонал, протянул руки, будто ожидая помощи, и гном обхватил упавшего, с усилием поднимая того на ноги. Фигура в плаще была тяжеловатой, руки то и дело цеплялись за униформу надсмотрщика Врат, но, наконец, выровнялась и отстранилась. — Благодарю вас, — сипло прошептал Файр, ощупывая монеты в только что выкраденном гномьем кошеле и доставая оттуда три, как и просили. — Я еду издалека и был в седле всю ночь, простите мне моё недомогание. Я так тороплюсь, — артистично врал Файр, рассчитываясь за проезд и вдруг лихо забираясь на кь’ярда. Пока гном пересчитывал монеты и мямлил своё «хорошо-хорошо, проезжайте, не задерживайте очередь», его уж и след простыл. Поэтому, когда надсмотрщик осознал, что складывать мзду ему некуда, бить тревогу было уже поздно. Корт-огл-Элгар потряс Файра, проезжавшего тут впервые. Конечно, он читал об этом чуде гномьей инженерии, но читать и видеть своими глазами — две разные истины. Он пронёсся сквозь несколько поворотов каменного тоннеля, не оглядываясь, скрываясь от возможной погони. Но погони не было: украл он не так-то уж и много, порядка семи золотых монет, из которых после расчёта осталось четыре. Как раз снять комнату на ночь и купить хоть чего-нибудь для дальней дороги. В том, что он встретится с мастером-легендой, Файр ни на миг не сомневался. И вот Пепел замедлил галоп, а после и вовсе зашагал ровно, перенимая настроение седока. Хорошо обученный кь’ярд предчувствовал скорое расставание с ним, и радость от возвращения к любимому хозяину заставляла его быть более внимательным к нуждам временного наездника. А тот, между делом, хотел любоваться. Так почему же нет? Прорубленный неведомыми предками гномов в самой толще основания Элгарского хребта, тоннель был величественен и внушал трепет. Внутри без труда могли бы разъехаться две гружёные повозки, а конным всадникам впору было ехать по четыре в ряд. Сейчас же, когда ворота едва открылись, тоннель пустовал. Сам Файр встретил только одну телегу да двух пеших со стороны Властока. Высокие своды и стены с вырезанными в камне гравюрами восхищали. На них были изображены дела давно минувших дней: древние битвы со злом, пришедшим с севера, прекрасные луноликие правители эльфов, восседающие на своих древесных тронах, гномьи общины, принимающие королевскую присягу, и даже несколько сюжетов с магами, которые, конечно, решали исход каких-то великих и канувших в небытие битв. Вот и вся память о них — на этих стенах. Разглядывать Файру помогали чудны́е светильники, большие слюдяные шары, наполненные флюоресцирующими пещерными грибами. Более оригинального решения Файру видеть ещё не приходилось, и он улыбнулся гномьей смекалке. Эхо от тихих шагов кь’ярда звонко раздавалось и спереди, и сзади. Казалось, что спой здесь хоть строчку любимой песни, и она запляшет, заскачет между стенами, разольётся по всему тоннелю и заставит саму гору подпевать себе. Но вот и конец тоннелю. С небольшой ровной площадки высокого предгорья открывался невероятный вид на рассвет, заливающий воды пристани внизу, там, где по розовой глади мельтешили рыбацкие и грузовые лодчонки, а чуть дальше, у причалов, величаво покачивались корабли всех форм и размеров, приводя впечатлительного вора в трепет. Море, такое бескрайнее и лазурно-синее, захватывало дух у впервые видевшего его Файра. Он не ожидал, что обычная вода, пускай и разлившаяся до самого края неба, может произвести столь неизгладимое впечатление на человека. А потом понял — дело в воздухе. Запах моря нагонял его, щекотал ноздри и врывался в лёгкие, заставляя внутренности сжиматься от обилия соли в нём. Соли, свежести и ещё чего-то такого, что Файр сначала не мог определить. А потом с улыбкой назвал это «свободой, растворённой в воздухе». Тракт продолжался с этой стороны и спускался вниз с холма, на котором он застыл, завороженный; и вился между возделанных полосами полей туда, где начинал гудеть проснувшийся пёстрый Власток, город — солянка, город — сборище всего, что только может быть на свете. Здесь ни у кого не возникало лишних вопросов, а тайны умели хранить крепче крепкого, если, конечно, за них не платили звонкой монетой. Кого только не повидал Файр, пока пытался найти дорогу к пристани. Толпа по улицам постоянно двигалась, не застывая ни на секунду, резкие, часто на незнакомом языке, выкрики вводили душу в трепет и заставляли оглядываться, вслушиваться, быть начеку. Гномы, люди, матросы всех мастей и званий, несколько высоких эльфов и прекрасная оливковокожая дриада, странные маленькие человечки, укутанные плащами с головы до ног, люди-кошки, жители восточных стран, и ещё, ещё, ещё: лица, все цвета кожи и шерсти, пёстрые наряды, гортанные выкрики, тюрбаны и шляпы, капюшоны плащей, — всё это пёстрым одеялом вертелось вокруг него безустанно, точно краски детского калейдоскопа, увлекая, заманивая, лишая ясности мысли. Но, слава Двуликому, неожиданно дорога вывела его к пристани, и здесь краски поутихли, а толпа стала реже. Файр позволил Пеплу выбирать дорогу, полагаясь на звериное чутьё, вовсю представляя, как красиво и необычно может выглядеть легендарная хекка мастера Химуши. И он бы прошёл мимо, но вдруг перед Пеплом выскочил гибкий мужчина, одетый лишь в тюбетейку и шаровары, и, витиевато ругнувшись на красивом восточном языке, исчез в толпе. Только тогда Файр огляделся, понимая, что заехал в самый конец пристани, где ютятся небольшие, часто — видавшие виды суда. Вот только этот корабль язык не поворачивался назвать «видавшим виды». Чуть потрёпанным — возможно. Но это не мешало ему быть прекрасным и утончённым, как стан восточной красавицы. Файр видел такие корабли в книжках когда-то давно, в детстве, но и подумать не мог, что в живую корабль будет выглядеть ещё волшебнее. Его золотистые паруса были приспущены и мягко шелестели от утреннего бриза, а дерево кормы светилось мягким янтарным оттенком. — Кого-то ищете, молодой человек? — раздалось из-за борта. Этот голос, чуть надтреснутый, явно принадлежал пожилому человеку, и Файр спешился, чтобы почтительно склониться в приветствии. — Детские мечты ведут меня, о незнакомец, — заговорил вор, пристраиваясь к восточному говору, чтобы собеседник лучше мог понять его. — Сказки, что рассказывали мне, пока я был ребёнком, и в которые верю до сих пор. — Это похвально, — ответил седой сухонький старичок, сидевший на корме на одинокой табуреточке в позе лотоса. Цветастые шаровары, тёртая светлая безрукавка из мягкой кожи да тюрбан, венчавший его голову, целиком выдавали жителя дальних восточных стран. Старичок дымил длинной трубкой, медленно поднося её к сухим губам и так же медленно отстраняя. — Но не всегда детские сказки правдивы, отрок, — сказал он и хитро посмотрел на Файра. — Я верю, что эта — правдива, — упрямо ответил он, глядя в выцветшие старческие глаза. — Я ищу хекку мастера Химуши, чтобы попроситься к нему в ученики. — Ты смел и упрям, это неплохие качества для юноши, — кивнул старик. — Но что ты можешь предложить ему? Какое испытание согласишься пройти? — Я не великих умений, но соглашусь на любое испытание. Моя мечта вела меня сюда долгие годы, я просто не могу вернуться ни с чем. Да и некуда мне возвращаться. — Мастер Химуши слышит это каждый раз от каждого желающего попасть к нему в ученики. Чем же ты отличаешься? — старичок хитро изогнул седую кустистую бровь и ещё сильнее сузил глаза, отчего те совсем стали похожи на тёмные щёлочки в обрамлении морщин. Файр задумался. Его душа дрожала, музыкально позвякивая. Он осознал, что сейчас решался вопрос его причастности к мечте, или же он навсегда останется просто Файром, наследником клана Саламандр, будущим главой воров в гильдии Стармина. — Я расскажу мастеру Химуши такую историю, которая хоть немного, но утолит его великое любопытство, — сказал, наконец, он и с трепетом вгляделся в замершие глаза-щёлочки. Старик молчал довольно долго, а Файр выжидал, не двигаясь. — Что ж, ублажи старика, юный отрок. Такого испытания мне никогда не предлагали, поэтому поднимайся и проходи, я налью тебе отвара гарберы и выслушаю твою историю. Если она и впрямь окажется стоящей, так и быть, поплывёшь со мной. И ликующий Файр поднялся по деревянному настилу, перед этим на прощание шепнув слова благодарности Пеплу и мягко хлопнув по его холке. Сумка со снедью и трофеями приятно оттягивала плечо, несколько монет позвякивали в чужом кошеле, и жизнь обещала быть прекрасной, если он не облажается. Но он не мог облажаться. Он собирался рассказать свою историю. Тайную, выстраданную, пережитую душой и телом. О том, как перешёл дорогу неуёмному некроманту и, убегая, влюбился в него без памяти. Как чуть не умер рядом с ним, а после — не смог дозваться из чертога Смерти. Как смог быть твёрдым и оставить его, убегая навстречу своей мечте. Вор был уверен, что такая история не может не понравиться мастеру Химуши. Потому что от неё кровоточило и его, Файра, сердце. **** Весь вечер счастливого вора, потратившего почти все сбережения на припасы в разнообразных лавках Властока, преследовало ощущение чужого цепкого взгляда в затылок. Несколько раз Файр, осторожничая, избавлялся от предполагаемой слежки, но через время неприятное, тянущее чувство возвращалось вновь. Встревоженный, он решил вернуться на постоялый двор, где остановился на ночь, и закрыться там на все засовы в своей комнате. Ему нельзя было так глупо подставляться, особенно сейчас, когда мечта звенела перед самым его носом. Тянущее, всё нарастающее ощущение уже колотилось в горле, когда Файр поспешно поднимался по лестнице на второй этаж. Вжух! — воздушная подсечка сбила его с ног, но он, сгруппировавшись, приземлился умело и перекатом очутился у порога своей комнаты. Почти успел закрыть дверь перед носом у незнакомца в чёрном плаще, но ему не хватило всего мгновения. Упругий порыв холодного ветра отбросил его от входа, заставив приземлиться на пятую точку, и фигура в плаще вошла внутрь. Дверь хлопнула со всей силы, едва удерживаясь на петлях в косяке. Засовы гулко закрылись без участия рук. Файр дрожал. Неужели это конец? Его нашли? Это человек отца? Он не дастся живым! Фигура в чёрном плаще, укутанная капюшоном до самого кончика подбородка, недвижно возвышалась над ним. Вдруг тонкие пальцы каким-то до боли знакомым движением скинули ткань с головы, и раздался голос, от которого сердце Файра заколотило по рёбрам, точно вешняя капель: — Видел бы ты сейчас своё лицо, Фай, — тонкие губы тянулись в широкой ухмылке, а болотно–карие глаза исходили смешинками. — Будто с жизнью прощался, я чуть не прослезился! — Ах ты, гхыр выргный! — вскрикнул Файр, вскакивая на ноги и набрасываясь на гостя, впиваясь в его губы своими. Дажий явно не ожидал подобного напора, и от этого его руки совсем не сразу начали всё сильнее сжимать жилистое тело в объятии, но очень скоро совершенно осмелели, забираясь тонкими пальцами под рубаху и пояс кожаных штанов. — М-м-м, — простонал Файр, не отрываясь от чуть обветренных, желанных губ ни на мгновение, бесстыдно отпуская язык сплетаться с языком Дажия, ловя всем телом такое нужное и горячечное его тепло. Вдруг Дажий напрягся и сделал решительное усилие, расцепляя их жадный поцелуй, чуть отстраняясь от широкого, красивого лица с мерцающими в сумерках комнаты глазами. — Подожди, умерь свой пыл, Фай. Иначе мы закончим, не начав, — смутился он, развязывая плащ, отчего тот бесшумно скользнул на пол. — А я не для того гнал без отдыха Смолку, чтобы пробовать тебя, стоя на ногах прямо у двери. Файр так и не отпустил шею Дажия, всматриваясь в его лицо, хоть щёки и заливал румянец от слишком откровенных слов. — Слава Двуликому, — прошептал он, прислоняясь ко его лбу своим и облегчённо вздыхая, — Слава Двуликому, ты очнулся. И ты снова поймал меня. Рука Дажия медленно двинулась вверх, по спине, опаляя лаской через тонкую ткань рубахи, пока не прошлась по шее и не забралась в распущенные волосы, мягко касаясь затылка. Файр зажмурился, ощущая бегущие по спине разряды маленьких шаровых молний. — И поверь мне, Фай, я намерен использовать своё воскрешение настолько полно, насколько это вообще возможно, — прошептал Дажий в самое ухо, нежно прихватывая мочку губами и больно прикусывая острым клыком. Больше не было сказано ни слова. Дажий мягко направлял Файра к кровати, не забывая на ходу развязывать рубашку и стягивать её с покрытого непонятными рисунками тела. Ловкие пальцы вора освобождали его от одежды много быстрее и торопливее, будто боясь не успеть. Оставшись в одних развязанных кожаных штанах, Дажий мягко толкнул Файра, отчего тот ухнул на заправленную кровать, а сам повернулся к подсвечникам. — Полежи немного, малыш. Хочу зажечь свечи. Сегодня я не собираюсь упустить ни единой детали. Вдруг в стену рядом с головой Дажия со свистом прилетела стальная заточенная звезда. — Полегче в выражениях, малыш, — саркастично прошипел распалённый Файр, выплёвывая последнее слово, — иначе можешь остаться без уха. Невелика потеря, конечно, но лично мне нравится, когда каждая часть твоего тела на своём месте. Ошарашенный Дажий осторожно потрогал то ухо, мимо которого просвистела звезда. Его глаза опасно сузились, а губы растянулись в широкую многообещающую линию. — Ты, значит, опасный и непокорный? — спрашивал он, рывками освобождая Файра от сапог и скидывая свои, а затем оседлал его бёдра чуть выше колен. — А если я сделаю так? — Дажий еле заметно крутанул в воздухе пальцем, и руки Файра поднялись над головой и словно привязались к крепким столбикам кровати невидимой воздушной верёвкой. Файр понапрягал мышцы и подвигал пальцами, словно проверяя силу пут, и, кажется, остался доволен. Он голодно смотрел на Дажия на своих бёдрах из-под прикрытых ресницами век и предвкушающе закусывал чувственную нижнюю губу, оставаясь молчаливым. «Я всегда был и остаюсь опасным и непокорным, Дажий, и не счесть козырей в моих рукавах, — думал он. — Но не с тобой. Только не с тобой. И знать об этом тебе совсем необязательно». Лоснящаяся кожа открывала взору тёмную вязь рисунков, заставляя смущённого Дажия тяжело и сбивчиво дышать. Его вор был настолько хорош и желанен, что хватало одного взгляда на его тело, покорно распростёртое под ним, чтобы бояться закончить всё слишком рано. Дажий кусал свои губы, жадно скользя взглядом по явному бугорку, натянувшему кожу штанов, по развязанному поясу и дорожке чёрных волос, спускавшейся под него по судорожно вздымающемуся впалому животу, несущему на себе силуэты невиданных птиц и вязь слов на незнакомом языке. Задерживая дыхание, он поднимался взглядом выше, рассматривая выступающие рёбра и вызывающе торчащие тёмно-коричневые соски, над левым из которых красовалось мастерски выведенное пламя. Поднятые руки открывали взгляду тёмные волосы под мышками и безумную переплетённую вязь рисунков до самых кончиков пальцев. Рукам их досталось больше всего. Выдохнув, Дажий заправил волосы за уши и, нагнувшись, провёл носом по ощутимой твёрдости под штанами, скользя по тёплой коже всё выше. Файр глухо заскулил, чуть подаваясь навстречу желанному прикосновению, с трепетом ощущая на своих боках тёплые ладони. Вдруг Дажий лизнул его сбоку от пупка, и Файр открыл зажмуренные от удовольствия глаза. Дажий проводил кончиком языка по каждой линии нарисованных птиц, старательно вычерчивая их изгибы. Файра заколотило чувственной дрожью. — Милостивый Двуликий, — выдохнул он. — Что ты делаешь? — Рисую, — шепотом признался Дажий, опаляя дыханием влажную кожу, заставляя Файра сильнее втягивать живот и поднимать бёдра навстречу. — Расскажи мне. Что означают эти птицы? Язык Дажия двигался так настойчиво, а пах Файра пульсировал настолько ощутимо, что он растерял все мысли и слова. Лишь через время он смог проговорить: — Эти птицы символизируют полёт к мечте… Ммм… — Дажий чуть засосал крылья правой птицы, оставляя первый яркий след и даря новые непередаваемые ощущения. — Внизу живота место наших желаний. И я попросил мастера рисунков вывести этих птиц там, чтобы помнить о мечте. Всегда. — А слова? — шёпотом спросил Дажий, поднимая хмельные глаза и встречаясь с взглядом таких же пьяных, затуманенных желанием. — Они означают: «До самой смерти». Дажий уважительно замолчал, а затем развязно повел языком выше, через пупок, к самым соскам, отчего Файр под ним задрожал осенним листом. — Боги, мне кажется, я уже у края… — прошептал он, с силой зажмуриваясь. — Но ты даже не прикасался ко мне. Так не бывает. — Если тебя это утешит, я настолько же близок, насколько это возможно, только оттого, что смотрю на тебя, так откровенно и чувственно позволяющего себя ласкать, — шёпотом ответил некромант, и тут же втянул между губами сосок, над которым на коже играло нарисованное пламя костра. Файр не выдерживал этой пытки, хныкал и ёжился, то поднимая бёдра, утыкаясь твёрдостью паха в Дажия, то резко опуская их, словно обжигаясь, будто никак не мог решить, чего же он на самом деле хочет. Дажий искренне наслаждался его растерянностью, пока вдруг не спросил: — А пламя? Пламя над правой грудью, что оно означает? Файр втянул воздух меж зубами, чувствуя такой же острый прикус — на своём соске. Собравшись с духом, ответил: — Мы с Джамией были ещё детьми, когда умерла наша бабушка. Она была достаточно молодой, просто какая-то болезнь затушила огонь в её глазах. Тогда сестра сказала мне: «Я думаю, что люди умирают не от старости, а оттого, что их сердце перестаёт гореть». И тогда, спустя много лет, я попросил мастера сделать этот рисунок. — А ты романтик, милсдарь вор, — улыбнулся Дажий, подбираясь языком к шее, отчего Файр предвкушающе облизнулся. — Оу! — вскрикнул он чуть позже. Ему показалось, что Дажий укусил слишком сильно. Но вслед за болью накатило такое удовольствие, что… — Прости… — мягко извинился Дажий, зализывая свой укус. — Никогда бы не подумал, что твоя кровь настолько вкусная, — он лизал укушенную кожу под челюстью снова и снова, засасывал её между языком и нёбом, упиваясь сладостным ароматом маленьких сочившихся капелек. Файр от странной ласки почти терял сознание и не мог видеть, каким звериным огнём горели сейчас глаза Дажия и насколько удлинились клыки. Дажий и сам не понимал, что ведёт себя необычно. — Прошу тебя, — простонал Файр, наконец, и обречённо толкнулся бёдрами вверх, с силой потёрся ими, заставляя Дажия вздрогнуть и задержать дыхание. — Я хочу прямо сейчас. Пожалуйста. — Дажий самодовольно улыбнулся, лаская и вылизывая нежное чувствительное ухо, в то время как руку запустил вниз, под кожу дорожных штанов. Файра било крупной дрожью нервного и чувственного возбуждения, но он не издал ни звука, прислушиваясь к ощущениям. И, наконец, выдохнул низкий стон. Файр оказался чересчур твёрдым и обжигающе-горячим. И влажным, он уже тёк. Проведя лишь несколько раз рукой, Дажий понял, что тот долго не продржится. Как бы ни хотел он отрываться от нежности мочки, терять так много ради этой забавы он не собирался. Коснувшись искусанных губ мимолётным поцелуем, он переместился к ногам Файра, настойчиво спустил кожаные штаны и оголил стройные бёдра. Жадно всмотрелся в линии и изгибы возбуждённого тела Файра, в его красивый, потемневший цвет, блестящий влагой в отсветах свечей. И, выдохнув, с наслаждением приоткрыл рот. — О-о! — воскликнул Файр, не понимая до конца, что с ним делают, лишь выгибаясь дугой на кровати и будто повисая на невидимой верёвке. Запястья начинали ныть, но это совершенно не волновало, в отличие от огненной влажности рта Дажия. Хотелось больше, глубже, ещё сильнее. Сердце выпрыгивало из груди. Его не хватило надолго, его вообще не хватило ни на что, он был слишком чувствителен. Тело скрутило судорогой, и накопившееся в нём возбуждение долго выплёскивалось тугими размеренными толчками, принося покой и облегчение. — Не только твоя кровь вкусная, — задумчиво протянул Дажий, облизываясь. — Замолчи, — задыхаясь от смущения, выдал Файр и улыбнулся, не открывая глаз. Дажий заинтересованно наблюдал, как рвано ходили его острые рёбра под кожей, стараясь восстановить сбившееся дыхание. Файр был так красив даже сейчас, что Дажий, с наслаждением облизывая расслабленное тело взглядом, сжал себя и начал гладить сквозь кожу штанов. — Отпусти меня, — прошептал Файр, когда открыл глаза и увидел это. — Развяжи свои гхыровы магические верёвки! Дажий удивлённо уставился в ответ, а Файр, в свою очередь, голодно уставился на руку, ласкающую натянутую кожу штанов. Едва воздушные путы слетели, как Файр ловко перетёк на колени, оказываясь рядом с некромантом. Нежно целуя, облизывая влажные солёные губы, он настойчиво отстранил руку Дажия, заменяя её своей. — Позволь, я попробую так же, — прошептал он в приоткрытый рот, и прежде чем Дажий понял и ответил, ловкие пальцы оказались под поясом кожаных штанов, уверенно стягивая их. Дажий с улыбкой наблюдал, с каким смущением Файр разглядывает его, как медленно, но верно алеют кончики его ушей, прежде чем губы впервые смыкаются, доставляя небывалое удовольствие. Его неумелость распаляла, заставляя хватать за волосы и впиваться в затылок, направляя. Сначала Файр осторожничал, но потом будто сорвался с цепи, и Дажий протянул немногим дольше, чем его мучитель, в глубине души смеясь над своей выдержкой. Рука его сжалась в кулак на мягких волосах, не позволяя Файру двигать головой, пока клубок живого огня расплёскивал внутри его рта свои нити. Когда перед ним возникло нахмуренное широкоскулое лицо, вблизи оказавшееся осыпанным мелкими еле заметными веснушками, Дажий ехидно улыбнулся, потому что Файр кривился, размазывая по губам его семя. — И нигхыра не вкусно, — тоном обиженного ребёнка сказал он, затем лукаво хмыкнул и приник к губам Дажия. Тот не был против. Ему было слишком хорошо, чтобы сердиться на глупые мелкие шалости. Чуть позже они лежали, совершенно обнажённые, тесно сплетясь руками и ногами под покрывалом. Они оба устали и были счастливы от всего произошедшего. Дажий нежно прижимался к точёной спине своего вора, с интересом слушая его ровное дыхание. — Как ты нашёл меня? — вдруг спросил Файр, чуть поворачивая голову. — Как ты находил каждый раз, что я убегал от тебя? — Тебе так важно знать? — улыбнулся Дажий. — Что ж… Всего лишь магия поиска, усиленная моей кровью. Ты оставил свои перчатки после первой ночи, — он выделил слово «первой», чтобы у вора не осталось иллюзий о том, что он думает обо всём, произошедшем тогда. — Без них я бы не нашёл тебя. — Кто старое помянет, тому марь глаз выклюет, — скороговоркой ответил Файр. — Что делает эта твоя магия крови? — он действительно заинтересовался и сейчас повернулся лицом к Дажию, с любопытством всматриваясь в глаза. — Хм… — замялся Дажий, решая, что стоит говорить, а что нет. — Это было направленное заклинание поиска, на владельца перчаток, и оно связало двух людей, позволяя им чувствовать друг друга и направление поиска, — обречённо признался не привыкший к обману Дажий. — Так вот что это было! — воскликнул Файр радостно, а затем вдруг напрягся. — Ты сказал — связывает? То есть то, что между нами, всего лишь последствия твоей магии? — его глаза начали так опасно блестеть, что Дажий забеспокоился: сейчас Файр вытащит очередную остро наточенную звезду невесть откуда и лишит его какой-нибудь важной части тела. Поэтому поторопился с ответом: — Заклинание действует лишь до смерти. А я умер в каком-то роде тогда, будь уверен. Так что — нет. Это не заклинание. Но это «что-то» определённо есть. — О чём ты? — заинтересованно спросил Файр, и тогда Дажий прошептал несколько слов и на миг закрыл его глаза рукой. А когда убрал ладонь, мир заиграл совсем иными, незнакомыми красками, поддаваясь другому, магическому зрению. — Видишь? — тихо проговорил Дажий, прижимая руку к груди Файра, поглаживая место чуть ниже сосков. — Милостивый Двуликий! — восхищённо воскликнул Файр, также касаясь пальцами посередине и чуть ниже груди Дажия. — Что это?! Между ними, туго и пульсирующе извиваясь, исходил всеми оттенками алого и рыжего туго скрученный живой канат, начинающийся прямо из груди Файра и исчезающий между сосками Дажия. Или наоборот, смотря с какой стороны смотреть. — Это «нечто», Файр, — улыбнувшись, ответил Дажий. — Я не знаю, что это, потому что вижу такое впервые. — И оно не порвётся? — с трепетом поглаживая натянутые тёплые нити между ними, продолжал спрашивать вор. Заклинание временного магического зрения развеивалось, и краски тускнели, заставляя сердце Файра сжиматься. Хотя, о чём грустить? Даже если он не видит этого, то чувствует — определённо. Каждой клеточкой души. — Уверен, что нет, — улыбаясь, ответил Дажий. — Спи, воришка. Но отдохнуть им не удалось. Пролежав совсем недолго, Дажий понял, что ему мало. Слишком мало всего. Поэтому, чувствуя нарастающую волну вновь поднимающегося возбуждения, вдыхал терпкий запах пота от тела Файра, всё сильнее вжимаясь в его ягодицы, постанывая от удовольствия. Он не хотел будить его, но ничего не мог с поделать со своим желанием. — Сделай это, — вдруг настойчиво прошептал Файр, ловя одну из ладоней Дажия. — Просто сделай это, я хочу тебя не меньше, — сказал он, укладывая прохладную ладонь на свой обжигающе-затвердевший пах. И Дажий, срывая все границы и печати, с рычанием развернул его на живот, всем телом нависая сверху, грубовато исследовал спину, вылизал ложбинку между лопатками, спускаясь всё ниже и ниже по бугоркам позвоночника. И Файру стало безумно стыдно, он зарылся лицом в подушку, лишая себя воздуха, и не мог произнести ни слова, в агонии желания позволяя своим бёдрам приподниматься всё выше над выгнутой напряжённой спиной. И когда Дажий, такой осторожный, но слишком настойчивый, начал действовать, его вскрик потонул в перьях, которыми была набита подушка, а потом боль вдруг резко и безвозвратно ушла, едва маг прошептал несколько неразборчивых слов, теряющихся в жарких его стонах. И опьянённый, укачанный в сладких волнах их исступлённого движения навстречу друг другу Файр забывался, почти терял сознание от нового, очередного яркого края, к которому его подводили уверенные, размашистые толчки Дажия. Но и после того, как сверху его придавило измождённое и горячее тело, Файр не был готов закончить. Он только начал осознавать, что же дарит ему этот некромант с молочно-белой кожей и тёмным разлётом бровей. Только начал входить во вкус, и от желания нестерпимо ныло внутри. И он перевернулся, уверенно скидывая Дажия с себя, и после небольшого отдыха начал со всей страстью целовать его глаза, кусать мочки, оставлять тёмные следы засосов и укусов на шее и ниже, во впадинке между острыми ключицами. И Дажий снова завёлся, со стоном наблюдая, как Файр осёдлывает его бёдра и медленно опускается сверху, не отводя глаз и не освобождая закушенной так чувственно губы. Они наслаждались каждым движением друг друга, словно в этом огне надеялись сжечь все навязчивые мысли о скором расставании. Рухнув на влажные простыни без сил лишь тогда, когда вторые петухи прошлись над Властоком, оповещая о наступлении нового дня, они сплелись руками и ногами в неразделимый клубок. Дажий тут же уснул мёртвым сном в объятиях своего вора, улыбающегося устало и безмерно счастливо. **** Я открыл глаза, понимая, что мои губы до сих пор кривятся в улыбке блаженства. Ночь была настолько невероятно сладкой, что тело теперь ломило от чувственного опустошения. Я провёл рукой по ещё влажным простыням и тут же понял, что Файра нет рядом. Я знал, что так будет, ещё вчера. Я ожидал, что всё закончится подобным образом. Но реальность оказалась больнее теоретических предположений. Яркое солнце смело вбивало лучи в открытое окно, заставляя щурить глаза. До моих ушей доносился разноголосый шум проснувшегося портового городка. Я знал, что Файр уйдёт задолго до момента, когда я проснусь, и был безмерно благодарен ему за отсутствие прощания. Терпеть не могу прощаться. Повернув голову, я обнаружил желтоватый лист, прикрепленный к деревянному столбику кровати отточенной стальной звездой. Рванув его, стал жадно глотать знакомый уверенный почерк. «Мой Чёрный Крысолов с самым светлым сердцем. Я оставил то, что украл, в сумке у кровати. Прости, что доставил столько проблем. Если тебе интересно, в моих кражах не было ничего такого: ни злого умысла, ни обычного смысла. Мне просто было любопытно, что произойдёт, если я украду ту или иную вещь Хотя... кое-что из украденного я всё же заберу с собой. Не сердись. Ф» Я с лёгкой улыбкой нагнулся и вдохнул запах от листка, словно ещё мог уловить аромат его умелых жадных пальцев. Затем свесился с кровати и подхватил сумку с пола, перетрясая содержимое. Файр не соврал, всё: от драной парадной мантии до легендарного парика, — оказалось на месте. Так что же он забрал с собой? Отложив лист, я сосредоточился, плавно и нежно двинул пальцами, читая заклятие. Меж кончиков моих пальцев заплясали тонкие огненные нити, сплетая странное существо, похожее на небольшую птицу. Такую же необычную, как и те, что жили на животе Файра. Прошептав созданию несколько слов, я резко дунул, и посланник выпорхнул в окно. Я следил за ним с нежностью до тех пор, пока от яркости не заболели глаза. И только тогда почувствовал тухлый тошнотворный душок, ползущий от моей сумки. С ужасом вспомнив о полотенце и его содержимом, которое от бешеной скачки, вероятно, равномерно распределилось по всему внутреннему пространству, громко взвыл в потолок, произнося лишь одно слово: «Магистерская!..» **** Файр не сразу понял, что происходит, но почувствовал приближение чего-то, приникнув к левому борту крутобокой хекки. Вглядывался в синие волны до рези в глазах, но Власток давно скрылся за горизонтом, затирая очертания прошлой жизни. Мерцание впереди усиливалось, как и трепет Файра. И вот небольшая огненная птичка была уже различима. Файр тянул к ней руки, но она не обратила на них никакого внимания, с высоты падая прямо на лицо, растекаясь по коже, опаляя жаром многочисленных сладких поцелуев, разбрызгиваясь томным шёпотом: «Удачи во всех твоих начинаниях, мой любимый вор. И возвращайся. Обязательно возвращайся, когда поймёшь, что пора. А я просто буду ждать».