Теневой Цикл

      Лунный свет дрожал на твоих ресницах, и отчего-то показалось, что это глаза твои сияют таким странным бледным светом или это невидимые слезинки скатились по твоим щекам? Тихой была эта ночь. Твоя последняя ночь. И в странной тишине совершенно чуждо слышался рёв жадного пламени, что обгладывал сгоревшие уже почти дотла головёшки. Страшный огненный зверь вошёл в твою ночь и твой сон и выкинул тебя за завесу жизни на мою, теневую, сторону. Он не пощадил тебя. Почему? Неужели рыжее пламя так бесчувственно глупо, чтобы не увидеть тебя и не склониться перед тобой? Но огонь не склонился. А ты стояла, смотрела на разрушенный, сгоревший дом, не в силах поверить, что там, под обуглившимися обломками осталось лежать твоё изуродованное, обгоревшее тело.       Дымом всё было пропитано вокруг, и гарью, и горем, и отчего-то казалось, что никогда этот запах не будет прибит к земле, ветер не сможет развеять его, белый снег сам почернеет от копоти.       Я не смел подойти к тебе и нарушить твоё тихое горе. Умеют ли призраки плакать? Ты плакала, стенала, витая над развалинами, сгустком света билась в эти страшные чёрные обломки, силясь найти там, под грудой сгоревшего дерева и осколков лопнувшего стекла что-то очень важное. Горькие слёзы капали из моих глаз. Я знал – мёртвых не вымыть слезами из могилы, а если и вымоешь – что с того? Можно ль вернуть разложившемуся телу жизнь и силу? Я не смог тебя уберечь… я не смогу вернуть тебя.       Надо бы подойти, успокоить тебя, но обезумевшая от горя ты не слышала и уже не видела меня. Остановись, безумная! Да подожди же!       Словно услышав мой голос, ты успокоилась и взглянула на меня. С жизнью всегда трудно расставаться, я знаю. А твоя жизнь была особенной, ведь я наблюдал за тобой, грелся твоей любовью и светом. Незримой тенью я ходил за тобой следом, вместе с тобой проживая одну жизнь, одну судьбу. С тобой страдал, с тобой радовался… тебя одну любил. Я стал твоей тенью, связав наши судьбы. Крепко. Намертво. На всю жизнь.       Ты была сильной, слишком сильной для них. Поэтому, верно, жила среди них так мало, поэтому погибла. Они, влекомые твоей силой, подобно паразитам, выпили тебя. И теперь ты сделала шаг за теневую грань. Не по своей воле, по воле огня.       Не плачь, милая, и Бога не вини. Вини огонь, да безликую седую тень, что не уберегла, позволив пламени забрать твоё тело и радость, оставив в твоём взгляде выжженный след смерти, и горя, и боли, и отчаяния. Прости меня, милая. Прости.       И всё равно ты продолжала сиять. Через слёзы и боль, через страшную Печать Смерти, что навсегда исказила твой лик, выжгла глаза и почти уничтожила сердце.       Твой взгляд яснеет, когда ты улыбаешься мне.       – Я ведь знаю тебя, – тихо шепчешь.       – Я – твоя тень.       – Безликая и седая, – отвечаешь ты, – я помню. Ты мне являлся во снах. Потанцуй со мной, моя тихая Тень.       Я тяну к тебе свои руки, ещё не в силах поверить, но ты не уходишь, не исчезаешь, не отталкиваешь меня. Впервые я смог прикоснуться к тебе, впервые ощутил твоё тепло руками.       – Совершенно седой. Прости меня. За свою седину и за сердце своё прости.       – Я не жалею. Ведь я жил тобой и видел мир твоими глазами.       Мы танцевали над твоей догоревшей могилой, а с неба падал снег. Чёрный снег. С чёрного неба. Он ложился на остывшие головёшки, стараясь унять твою боль, притупить горе, укрыть дом и тебя своими тёплыми снежными хлопьями, убаюкать в своих мягких лапах.       Снег падал, а мы вальсировали, сливаясь с дивным ритмом самой природы, кружась вместе со снежинками в старом самозабвенном танце. Ветер просвистел в развалинах дома, но потом, словно пристыдившись, замолк и стих, прижавшись, словно раненый зверь, к самой земле. Он понял, что не вправе тревожить тишину и покой, и виновато начал прислушиваться... и услышал. Дивную песнь что лилась в звенящем холодном воздухе.       Голые деревья ожили от этих звуков и ниже склонили свои корявые руки к земле. Они тоже слушали, тянули свои изуродованные ветви к двум душам, чтобы хоть на миг прикоснуться к их счастью. И только далёкое небо с завистью и горечью взирало вниз… ведь оно было слишком далеко, чтобы это слышать. Оно гремело, изливая свой гнев, кричало и плакало, но кому было до этого дело...       Тихо смолкла мелодия. Так же тихо они ушли, оставив на земле странную сладость и тихую морозную грусть. А деревья знали… они никому не споют эту песнь, никогда они не смогут её повторить, ведь песнь эта была слишком хороша, чтобы её петь... ведь она была слишком дорогой, чтобы ею делиться… она была слишком неповторима, чтобы её можно было повторить.       Корявые ветви-руки снова устремились вверх, несмотря на огромную тяжесть снега. Какое это имеет значение, если они слышали то, что не дано было слышать небу. Они слышали саму жизнь. И лишь далёкая синь смотрела вниз со злостью и завистью, недостойными Высокого, заливая ядом обиды тех, кто мог её слышать.