Красный Змей и Песчаная Эфа

Непреклонные. Несгибаемые. Несдающиеся. Слова сияют, режут железо своими гранеными контурами, впечатываются в твердость металла и застывают величавыми символами. Девиз дома Мартеллов тяжелым камнем лежит на груди Красного Змея. Потной, взмыленной, опускающейся и поднимающейся со странными, свистящими звуками. Лицо Элларии Сэнд хмурое и озабоченное. Черты ее искажаются, стелют страшным и боязным чувством. Когда раздается скрип двери, женщина поднимает голову, отрывая взгляд от медальона с массивной цепью на мужской шее. И как только раньше она не заметила это украшение? Принц, живи. Ты ведь непреклонный, несгибаемый и несдающийся. - Как он? – Этот голос принадлежит Мэйе. Она застывает огнем и всполохом ярко-алых вспышек в дверях. За ее спиной появляется высокая, широкоплечая фигура, но мягким жестом руки девушка останавливает Деймона Сэнда, рвущегося к своему принцу. - Ему лучше, - отвечает Эфа и снова переводит взгляд на Оберина Мартелла. – Но он все еще не пришел в себя. - Дерьмо, - цедит сквозь зубы дорнийский оруженосец и разворачивается на пятках сапог, чтобы гулко и звонко спуститься по лестнице, вжимая подошву ботинок в ступени с такой силой, словно желая оставить на них рельеф. Практически на века. Эллария бледна. Губы ее почти обескровлены, сжаты в тонкую линию. Она постоянно накручивает на палец прядь своих смоляных волос. И те становятся столь ломкими, жухлыми, словно солома. Платье ее все еще пахнет кровью. Чужой, срамной и страшной. - Переоденься, - шепчет подруга, словно читая мысли. Но Эллария Сэнд ее не слышит. Она смотрит на мужчину на постели. Глаза его закрыты, лоб разглажен, и даже бровная складка не беспокоит кожу. Густые черные полосы чуть воровато топорщатся, а уголки губ покойны. Возможно, Оберин Мартелл красив. Но какое сейчас это имеет значение? Ведь ей страшно. Что-то такое забралось за самую грудину. Столь далеко, столь глубоко, столь прочно засело внутри. И жрет ее нутро, отравляет страхом. Женщина прикрывает глаза и выдыхает. И тогда в сознании встает картина. Она была готова закричать. И сама себя не понимает. Зачем? Почему? Из-за него? И снова глаза распахивает. - Эллария, - руки у Мэйи мягкие, нежные, так ласково касаются плеч, перекидывают волосы, давят на мышцы. - Тихо. – Шепчет женщина с кожей цвета багрянец. Она все еще боится, что лишние уши прознают о том, кто она такая. Зачем? Отец будет зол, если вообще вспомнит об ее существовании. Но сейчас эти мысли не вызывают привычной колющей усмешки, разрезающей ее лицо словно сталь. Сейчас Элларии Сэнд страшно. - Сними платье, - шепчет огневолосая нимфа. – Я посижу с ним. Сними. – Повторяет Мэйа и оставляет мокрый след на режущей косточке плеча. Мэйа – золотая. Без сомнения. Эфа должна это ценить. - Хорошо, - ее губы размыкаются, произносят слова, что формируют звуки. И женщина встает с насиженного места. Фигура ее тонкая, но сейчас словно на излом. Ей еще никогда не было так страшно за кого-то чужого. Одинокая свеча продолжает тихо тлеть на деревянной тумбе, а ветер колышет тонкие занавески. Лунный свет льется из открытого настежь окна, и Лис продолжает спать. Эллария Сэнд уходит, оставляя свою подругу с принцем. У Мэйи на лбу залегают складки, и уголки ее губ недовольно поджимаются. Эфа знает, что означает сей жест – подруга думает. И думы ее лишены жизнерадостности. Они отягчены, омрачены реальностью, той действительностью, что творится кругом. Странно, но это почему-то вызывает легкую улыбку на губах Песчаной Эфы. Мэйа – самая лучшая подруга, какую только можно пожелать. Ей повезло. Когда женщина стягивает с себя платье, то оно превращается в сгусток кроваво-красных тканей. Цвет и запах смешались в нем. Порвать и выбросить, мутным пятном заставить алеть на дне окна. Эллария ставит локти на стол и опускает на них голову. И сидит, обнаженная, в смежной комнате, слушая тихий говор в самом низу да едва слышное шебуршание за стенкой – Камилла тоже не спит. Выжженные солнцем камни Лиса знали много, видели не мало, но никогда еще доселе на них не проливалась кровь принца. Как же вы глупы. Эллария руками оттолкнется от стола, сядет прямо, вытянется, вздернет подбородок. Статная и величавая. Шлюхам не положено быть такими. Но это все мираж, попытка солгать самой себе, глупый шанс сокрыться за маской. Но карикатура сдернута, и лишь чувства обнажены. Эллария Сэнд боится за Оберина Мартелла. И губы женщины дугой. Это глупо. Это неразумно. Это как-то не так. Он ей чужой. Но она помнит, как сердце вздрогнуло в ее груди при первом звуке его голоса, как возликовало что-то внутри, такое чисто женское, природой заложенное – то ли ощущение слабости, то ли ощущение силы. Но все, что он сделал, он сделал ради нее. Настоящий благородный рыцарь, которых воспевают менестрели. Она-то думала, что все это враки. Ошиблась. И снова кривится. Что-то тонкое, эфемерное и такое нежданное проскользнуло меж ними, вцепилось, запустило отравленные клыки. Иногда Элларии Сэнд кажется, что ее одурманили, околдовали, превратили в чахлое отражение истинной себя. И кто-то там, в далеком уголке света меж развалин Старого Гиса и древней Валирии тихо хихикает в сжатую ладонь, играет судьбами, сердцами. И лишь песок подхватывает ветер, и бьет им в глаза. Женщина давит вздох. Глупо. Несуразно. И резко встает на ноги. Ей не стоит так печься об Оберине Мартелле. Не стоит думать о том, что он видел и знает. Не стоит с тихим, удушающим страхом взирать на рану в его плече. Уже промытую, перевязанную, очищенную от гнили и гноя. Не стоит. Но гордо вздернутая голова и расправленные покатые плечи не исправят положения. Создадут лишь фикцию, химеру, лживый морок. Другие поверят. А ты, Эллария? Камилла впустила в жилые комнаты Деймона Сэнда, поддерживающего потерявшего сознание Красного Змея, несколько нехотя. Она хотела открыть рот и явно возразить, но поймала взгляд женщины рядом. Эллария Сэнд, с пальцами, испачканными в крови солнца, со стелющейся по полу юбкой и горящими глазами была похожа на дикую валькирию, дьяволицу, что шагнула в мир земной юдоли из самого страшного круга Ада. И впервые Камилла не рискнула возразить. В конце концов, что имеет безродная женщина против дочери Хармена Уллера? Ничего. Эллария – бастард, но бастард лорда. И благородство течет в ее жилах вместо крови. Благородство, сила и сталь. Гремучая смесь. Когда Эфа возвращается в комнату, то голова Мэйи опущена на кровать. Короткие рыжие волоски щекочут руку принца, вытянутую вдоль его тела. Подруга спит. И сон ее блажен. Эллария не решается беспокоить ее и опускается в соседнее кресло, вытягивая ноги. Легкое белое платье, совершенно простое и чистое, скользит по ее телу, собирается складками у талии. Сэнд косит свои черные очи на Змея. Тот покоен и даже светел. Рассвет приходит незаметно. Красный Змей ворочается на своей постели, и Эллария Сэнд тут же распахивает еще мутные ото сна глаза. Она так и сидит в кресле. Скрюченная, с едва затекшими мышцами и в неудобной позе. Женщина наклоняется вперед, и ничто на ее теле не бренчит. Все украшения оставлены там, в соседней комнате. Лишь золоченый диск Дорна уютно утроился на ее щиколотке. В комнате Оберин и она - одни. Мэйа, скорее всего, в собственной постели. Снизу также не слышно звуков. И лишь косой утренний луч чертит лицо принца. Змей щурится. Его взгляд рассеян и рассредоточен, но вот он застывает на женской фигуре. И в зрачках мелькает доля осмысленности. - Принц, вы безрассудны, - строгим тоном говорит женщина, ставит колющий локоть на подлокотник кресла и прикладывает тонкие пальцы к острому подбородку. Оберин Мартелл ухмыляется и садится. Покрывало падает с него, обнажая поджарую грудь, загорелую кожу, легкую темную поросль в самой сердцевине. Он трогает пальцами повязку. Та едва багряная. Кровь застыла в ее волокнах. - Не надо, - говорит Эфа и подается вперед. – Не стоит бередить рану. Но мужчина давит еще сильнее, морщится. И пальцы его пачкаются в соку собственного тела. Живом, алом, теплом. - Не надо, - со сталью в голосе повторяет женщина и встает на ноги, перехватывает мужское запястье и сдавливает его своими тонкими пальцами. Ветки входят в кожу Красного Змея, и он поднимает на Песчаную Эфу глаза. – Ты делаешь себе хуже. Она отбрасывает его руку. Оберин смотрит на нее. И что-то чумное пляшет по кромке его глаз. Он двигает шеей, и раздается щелчок позвонков. Его взгляд бегло осматривает обстановку. Ковры, шелка, тонкая ткань, пряные цвета – Лис такой предсказуемый. И лишь ставни скрипят, распахнутые в приглашающем жесте. - О чем ты думал? – Говорит Эллария Сэнд, и лоб ее чертят морщины, складки кожи. Она позволяет себе эмоции, и уголки губ мужчины дергаются, двигаются едва заметно. Женщина же кусает мякоть собственного рта. Ее пальцы давят на небольшой стол, покрытый витиеватой салфеткой. Волокна змеятся по дереву, застывая причудливыми узорами. - О тебе. Эфа так резко поворачивает голову, что кожа на шее натягивается столь неестественно, практически болезненно. Они смотрят друг другу в глаза. И женщина знает, что видит в них. Осознание. Ту ночь. Культ. И что-то еще, чему она совсем не стремится дать определение. Оберин же видит ее испуг, страх, опасение и заскорузлое, чумное чувство. И ему хочется попросить ее не бояться. Но они просто молча смотрят друг на друга, пока женщина не протягивает мужчине чашу вина. Она простая, деревянная, лишенная привычной изысканности. Но Мартелл принимает ее охотно и смачивает горло. Капли застывают на его губах. И он вытирает их пальцами. И есть в его жестах что-то такое животное, дремучее, что Элларии стягивает в узел низ живота, и она поспешно отводит взгляд. - Дурак, - тихо шепчет она. - Вторю тебе. – Острый же у него слух. И улыбка такая хитрая, чисто змеиная. Женщина снова бросает на него взгляд. Мартелл сидит в небрежной позе: одно колено согнуто, на нем покоится рука, нога вытянута и в пальцах он вертит простецкую чашу. Все его поджарое, жилистое тело откинуто на подушки. И вид столь самодовольный, такой самоуверенный, практически наглый и бессовестный. Словно мир крутится вокруг принца Дорнийского. А может для него это так и есть. Оберин улыбается Эфе, чуть приподнимает простую посудину и снова пьет. И в его взгляде – сущий намек. Практически преступный. Такой, что Эллария чувствует, как в ее горле клубится воздух возмущения, спертый и жаркий. Она давится им. А глаза Красного Змея продолжают гореть. Насмехается. Смотрит на ее тонкую фигуру, на лицо, с залегшими под глазами синяками, кожу, слишком сильно обтягивающую скулы. И все понятно же без слов. Ты переживала. Волновалась. Взгляд его ликует. Многого хочешь, принц. И дернуть плечом, взять свою октаву в разговоре, верную, нужную и правильную. Такую, что принц не восперечит. А принц лишь улыбается. Он знает, где правда и ложь. - Я хочу пройтись. - Но… - Никаких «но», Эфа. Я хочу пройтись. С тобой. – И в голосе его чистое повеление. О да, такие люди, как Оберин Мартелл, привыкли повелевать, приказывать и ждать, что все им будут подчиняться. - Хорошо, - вдруг соглашается женщина. – Но я выберу, куда мы пойдем. Мужчина улыбается, накидывая на плечи камзол и осторожно просовывая в рукав руку с поврежденным плечом, и спускает ноги с кровати. Когда Змей и Эфа выходят из помещения, шествуя мимо комнат, наполненных запахом благовоний и тихой трелью девичьих голосов, солнце уже отсчитало далеко за полдень. Его яренный диск стремится к горизонту и не жжет так паляще и нещадно. Женщина ступает на дорогу из выпуклого булыжника, что ласково касается ступней. Оберин следует за ней. Но Эфа достаточно быстро сворачивает на узкую, витую тропу, протоптанную среди высокой травы. - Надеюсь, что я не увижу ничего, - он замолкает на мгновение, а потом продолжает, подобрав слово, - этакого. Эллария Сэнд замирает, останавливается на краткий миг, плечи ее напрягаются, и она резко поворачивает голову к мужчине. Глаза ее стелет гневом. - Молчи. Не смей, - звуки хлестко вылетают из ее рта. – Не говори об этом. - Почему? - Это опасно. - Почему? - Слишком много вопросов, принц. - Мне нужны ответы. Эфа молчит. Лишь мнет свою губу зубами. Смотрит на него, будто давит вздох, снова разворачивается и идет. Кажется, что-то ей придется рассказать. Оберин Мартелл и так знает больше, чем ему следует. Придется посвятить непосвященного. Опасно, преступно, практически грешно. Но женщина знает, что если она ничего ему не скажет, то Красный Змей Дорнийский найдет способ узнать. - Пришли, - говорит она и останавливается. Мужчина делает шаг, ровняется с женщиной и смотрит вперед. И дух у него перехватывает. Когда-то здесь был кратер далекого, уже сгинувшего вулкана. В его котловине приютилось озеро. Камни здесь черные, словно угли, вымазанные в саже. И что-то рдяное мелькает в их сросшейся ткани земли. Но вода чистая. Блестит на солнце. Манит и зовет приласкать. По самой высокой скале бежит куцый ручеек. Юркий, тонкий, узкий, практически хрупкий. Его капли-бриллианты бьются о тугую каменную кладку, сотворенную природой, и искрящимися брызгами разлетаются в стороны. - Безымянный, - голос у нее словно тихий шелест трав, и глаза обращены к воде. В это мгновение Песчаная Эфа кажется мужчине самым чистым и прекрасным созданием. Волосы ее свободно рассыпались по плечам, не скованные лентами или тяжелыми украшениями. Они вьются по ее спине, скачут, подчиняясь легким порывам ветрам. Лицо ее чисто от краски. А платье такое белое, что слепит глаза. Широкие, воздушные рукава надуваются словно воланы, юбка стелется сзади, обрисовывая контуры бедер. И ткань такая легкая. В это мгновение женщина рядом кажется Оберину Мартеллу непорочной и невинной. Может, где-то в глубине души это так и есть. - Что? – Словно ото сна очнулся, переспрашивает. - Мы зовем это место Безымянным, потому что никто не решается дать ему имя. – Говорит женщина, все так же не отрывая взгляда от кристально-чистой поверхности воды, что будто большое зеркало отражает два силуэта. У людей в воде смоляные волосы, смуглая кожа и солнце цветет в них. Люди в воде столь похожи. И Эллария Сэнд знает почему. Ведь родина обоих – Дорн. Только вот Оберин Мартелл этого не знает. – Советую искупаться. Это вода целебна. Твоя рана быстрее затянется. И женщина сама подцепляет тонкими пальцами легкую ткань, дергает ее со своих плеч, тянет, и материя скользит по ее гибкому телу, открывает грудь, живот, треугольник меж ног, бедра и складывается у самых ступней. Эфа делает шаг. И тогда Змей замечает единственное украшение на ее теле. И хватает быстрого движения, чтобы не дать ей нырнуть. Ее близость волнует его. Желанное тело манит. Но он помнит ее слова – за тело придется платить. Но сейчас Оберин идет на поводу у желаний не плоти, а разума. Пытливого и жаждущего знания. - Ты – дорнийка, - уверенно произносит он. – Не смей отрицать это. Женщина застывает, ощущая сильную хватку пальцев на своем локте. Фаланги едят ее кожу, ласкают. И мутные мурашки стелют ее кожный покров. Ветер подхватывает волосы. И дикой нимфой замирает Эллария Сэнд, смотря в глаза принца. Молчит. - Я хочу, чтобы ты рассказала, - говорит мужчина и делает к ней шаг, подтягивая женщину к себе. – Слышишь? – Его лицо ближе положенного, а рука еще крепче обхватывает локоть, ладонь обнимает кость. – Рассказала о том, кто ты такая, откуда ты, и какому культу принадлежишь. - Принц… - Молчи, - произносит он, и голос его властен, полон сил, жизни, энергии. Дурная рана не может лишить Оберина Мартелла этого шального духа. Нет. Не так. Его ничто не сможет сломать. Никогда. Он же Мартелл. – Ты расскажешь. – Говорит он твердо и уверенно. – Потому что я так сказал. – И глаза его полыхают тьмой и теплом – противоречащие чувства. Но в этот миг Эллария Сэнд понимает. Красным Змеем этого мужчину прозвали не только лишь из-за страсти к ядам. Он – Змей истинный потому, что и ласкает, и жалит. Словами, действиями. Его прикосновения, его речь – словно отрада и поражение. Оберина Мартелла стоит бояться. Определенно. - Расскажешь, - повторяет он и толкает женщину в озеро. Вода смыкается над головой Эфы, брызги тревожат тишину этого дикого и удаленного уголка природы. Когда Эллария выныривает на поверхность, черное полотно стелет ей глаза, и приходится убирать волосы, отплевываясь и отфыркиваясь. Горячий взгляд бьет Мартелла. А Оберин лишь улыбается. - Принц, присоединяйтесь, - губы ее искажаются в приглашающем жесте, глаза горят интригой. Эллария Сэнд затеяла опасную игру. И она это знает.