Красный Змей и Песчаная Эфа

Оберина Мартелла будит настойчивый стук в двери. Мужчина поворачивается на бок и накрывает голову подушкой. Глупо, так ребячески, практически по-детски, но сейчас раннее утро, и он хочет спать. Стук повторяется. Кто-то слишком настойчив. - Деймон! – Рычит Красный Змей, откидываясь на подушках, широко разбрасывая руки и впиваясь глазами в потолок гостиницы. – Деймон! – Повторяет он, но ответом ему служит лишь тишина, а затем стук костяшками пальцев по дереву. – Седьмое пекло, - ругается сквозь зубы мужчина и садится. Волосы его взъерошены, лицо едва опухло ото сна, цепь на шее въелась в кожу, а медальон нагрелся теплом, идущим от груди. Оберин трясет головой, стараясь согнать остатки сна. Он косит взгляд за окно, и глаза его упираются в топазовую гладь девственно-чистого неба. Еще рано. Солнце не вошло в зенит, удушающая жара еще не стелет улицы Лиса, лишь чайки галдят, ловя прибой за прибоем. Город тих и мирен. Но стук повторяется. - Войдите, - говорит принц Дорна и недобрым взглядом встречает просителя. На пороге появляются юноша. Волосы его гладко зачесаны и коротко острижены, кожа умаслена сандаловым маслом, ключицы острые, а сама кость хрупка. Юнец стоит в дверях и мнется. Оберин рассматривает его не без интереса – если бы о подвигах в постели слагали легенды, а менестрели посвящали бы им песни, то, без сомнения, все лавры даны бы были на откуп Оберину Мартеллу. – Подойди, - голос повелительный, громкий, слова звучат так четко. И глаза мужчины темнеют на мгновение. Юнец робеет, боится, и мужчину это забавляет. – Да иди ты уже сюда. – Он говорит с рычанием в голосе и тоне, и пальцы его сжимают матрац с шелковой простынею. - Вам письмо, милорд, - при этих словах Оберин Мартелл резко вскидывает только что опушенную голову, выпрямляется. Взгляд его становится заинтересованным. Он замечает сложенный пергамент в тонких мальчишеских руках. – Сказали доставить, как можно быстрее. - Так давай сюда. Чего стоишь? – Красный Змей горит нетерпением. Он вытягивает в повелительном жесте руку и ждет, когда его пальцев коснется шероховатая бумага. Юноша протягивает ему письмо, а потом, что-то лопоча себе под нос, быстро исчезает, захлопывая дверь столь бесшумно, будто она и не открывалась. И комната наполняется тишиной, прерываемой лишь едва нарастающим гулом голосов, поднимающихся от базарной площади, да скупым скрипением пергамента в мужских руках. Оберин вертит письмо. На нем нет адресата, и это кажется ему странным. В голову приходят мысли о черноокой чертовке с медвяной кожей и копной густых волос. Он вспоминает вчерашний день, и невольно губы его трогает улыбка. Эфа так одуряюще хороша, что даже любая мысль о ней будоражит его тело и дух. Мартеллу быстро наскучивает гадать. Он разрывает письмо своими ловкими пальцами, разворачивает широкий лист и читает. Там всего пара строк, написанных знакомой, размашистой рукой. Почерк острый, колкий и такой сухой. Так пишет Доран Мартелл. Он приветствует своего младшего брата, затем пишет о том, что их сестра Элия выходит замуж за кронпринца Рейегара Таргариена, что отцу не здоровится, поэтому свадьбу будут играть как можно быстрее. Оберин поджимает губы. Он знает, что время, отмеренное их отцу, давно прошло. Он прожил больше, чем положено. И ему отрадно будет увидеть свадьбу собственной дочери накануне смерти. Доран пишет о том, что начинаются приготовления к большому празднеству, о том, что дом Мартеллов ждут в Королевской Гавани и, наконец, о том, чтобы он, Оберин, ехал домой. Факты. Ничего личностного. Таков Доран. Красный Змей уже привык. Он сминает пальцами письмо и задумчиво смотрит на пол. На мирийском ковре вышит узор – какие-то сладкие сады. Взгляд принца рассеян, но отчего-то он цепляется за искусно вышитый ярко-алыми нитями кустистый букет роз. Все цветы ярые, горящие кровью и пламенем. Но среди них – несомненно, по ошибке прялки – затерялось светлое пятно. Мятно-синяя, цвета севера роза гордо пристроилась среди своих одноликих собратьев. Кажется, этот цветок называют зимней розой. Их много на Севере. Оберин хмыкает и отрывает взгляд от ковра. Ерунда какая-то – думать об узорах, когда его время пребывания на Лисе неумолимо сокращается. Мужчина трет шею, вертит головой. Приготовления к такому празднеству, как королевская свадьба, требуют гораздо больше времени, чем пишет Доран, зная о том, что Змей может задержаться в дороге. Мартелл падает на постель, заводя руки за голову, и цепь на его шее позвякивает, медальон бьется о твердую грудь. У Оберина Мартелла еще есть время. Он знает. И искренне надеется, что этого времени хватит для того, чтобы уговорить одну женщину ехать с ним. Трудно сказать, когда эта мысль пришла к нему, когда сформировалась столь отчетливо, что он не побоялся произнести ее мысленно, но она созрела и была желанна. Эфа, держись. Мужчина улыбается такой знакомой, самоуверенной улыбкой, встает с постели и начинает собираться. Эта женщина обещала ему знакомство с ведьмой с площади. И Оберин Мартелл направляется в дом Троадия. Камзол его плохо застегнут – в городе сегодня так жарко. Шлюхи прячутся в тени или же ходят практически обнаженные. Он замечает столь прозрачную ткань на юных телах, что сквозь нее ореолы сосков выглядят так маняще, а густая поросль между ног чернеет призывным пятном. Но Оберина не увлекают эти девицы. В них нет загадки, нет магии, нет тайны, нет опасности. Голоса их слишком писклявые, речи надуманные, смех неестественный. Они – не Эфа. Вот и вся причина. Выходя из гостиницы, принц видел своего оруженосца. Тот сидел в одном из дальних кресел большой залы, а на руках у него устроилась какая-то девушка. Шлюха. Так было подумал Мартелл и прошел мимо, но что-то заставило его обернуться, посмотреть внимательнее. Девочка была юна. Даже слишком. Платье у нее было простое, кожа не блестела маслом, а волосы были собраны в тугой пучок на голове. На ногах ее была грубая обувь, и глаза чем-то горели. Девочка не была шлюхой. Для шлюхи в ней было слишком много невинности и чистоты. Она тупила взгляд и боялась смотреть на Деймона, а он легко играл с прядями ее волос, выбившихся из незамысловатой прически, что-то говорил ей на ухо и держал рукой лишь за талию, не позволяя себе вольностей. Девочка краснела, а Деймон улыбался. Улыбнулся и Оберин. Экое совпадение – и он, и его оруженосец околдованы женщинами, совсем не шлюхами, а женской прелестью, чувственностью мягких тел. Песчаная Эфа не была для него шлюхой. Нет, она не такая. Она спит за деньги лишь с теми, кто ей приглянется. Об этом не трудно было догадаться. Держала она себя иначе, дерзила Камилле, так гордо задирала подбородок и расправляла плечи. Словно царица. Да, такой женщине стоит рушить и воздвигать города, пленить мужчин. Она пленила его, и он даже не чурается этого. Словно хочет. Словно жаждет. Оберин снова улыбается странной, хмельной улыбкой, а потом вдруг понимает, что совсем не знает, кто такой Троадий и где искать его дом. - Эй, - он ловит за запястье на легком бегу быстроногую девицу. Копна ее золотистых волос веселыми кудряшками скачет по плечам, все лицо раскраснелось, и девушка тяжело дышит от бега. – Постой, - говорит принц, не выпуская девичью руку. – Ты знаешь, где находится дом Троадия? – Девица вскидывает на него лучистые глаза. Он мог бы остановить любую, но все эти умасленные путаны тут же потянутся своими шаловливыми руками, игривыми пальцами к завязкам его бриджей, тронут плохо застегнутый камзол, жаркими губами будут шептать на ухо о рае телесном. А он не хочет. Ему всего лишь нужно знание. А эта слишком юна, малоопытна, даже дика. И боится его. Стынет перед ним как робкая газель. – Ну? – Вопрошает принц. - Да, - отзывается девушка. – Вон там. – Она указывает тонким белым пальцем на небольшой холм, вздымающийся землей на окраине города, что соседствует с зеленым лесом. - Спасибо, красавица, - улыбается Оберин. И голос у него ласкающий. Девочка рдеет, щеки ее идут алой краской, и глаза тупит в землю. Красного Змея тянет расхохотаться в голос, так, что смех заклубится в его горле, оцарапает его стенки и вырвется наружу. Мужской, зычный, хриплый и всенепременно сводящий с ума. Девица выдергивает свою руку из его пальцев, но принц проворно хватает ее снова. - Постой, - говорит он. – Кто он такой, этот Троадий? - Скульптор, - отвечает она, и в глазах ее мелькает едва зримое удивление. – Вы разве не знаете? Уголки рта Красного Змея дергаются. Какая наивность, невинность, практически чистота. - Теперь знаю. Лови, - он подбрасывает вверх одного золотого дракона. Монета сверкает на солнце, ребристый бок отливается медом, и девушка ловит металл своими пальцами. На ее хорошеньком личике застывает недоуменное выражение. - Милорд… - Это тебе за помощь, - он снова улыбается, оставляя ее обескураженную и робеющую, уже не замечая, каким заинтересованным взглядом, с блуждающим по кромке глаз восхищением смотрит она на его высокую, широкоплечую фигуру, удаляющуюся уверенным шагом от нее все дальше и дальше. Очарованная девочка так и стоит, сжимая в ладони монету. Она знает, что это золото не потратит никогда. Оберин Мартелл доходит до дома из белого камня быстро. Обитель скульптора встречает его поразительным безмолвием и красотой двора. Небольшой фонтан журчит так слабо, практически не слышно. Вода его кристаллами искрится на солнце. Большие бутоны цветов клонятся к земле, будто приветствуя гостя королевских кровей из далекого Дорна. Оберин оглядывается и никого не видит. Он ставит ногу на ступень, покидая зелень сада, смешанную с жарким песком. Странное, удивительное место. Как и все на Лисе. - Есть кто-нибудь?! – Приходится повысить голос, даже вытянуть шею. Но ответом служит лишь тишина, да мигающие яркими всполохами разноцветные лепестки, глядящие на него своими желтыми глазами, наполненными нектаром – сущей усладой для пчел. Мужчина хмурит брови, едва поджимает губы и делает шаг, но тут слышит тихий-тихий смех. Смеется женщина. Голос ее красив, тонок, высок и так чист. И Змей идет на этот звук. Картина, что открывается его глазам, завораживает принца. В доме расположен небольшой внутренний дворик. Он уютно запрятан среди колонн. Зелени в нем почти нет, лишь белый песок ластится к ногам. Зато в этом дворике полно разнообразных инструментов. Оберин видит несколько стеков: железо и дерево, острый нож с блестящим лезвием, гладкую поверхность доски, измазанную глиной, свеже вылепленную чашу. Но все это меркнет и бледнеет перед иной картиной, отрадой для его жадного взора. На сухом, поеденном ласкающими лучами солнца песке стоит молодой мужчина. Его взгляд сосредоточен на куске камня. Он гладит его руками, пальцами щупает каждый едва заметный выступ, любую шероховатость и неровность. Камень уже начал приобретать очертания женщины, напитываться магией ее фигуры, замеревшей напротив изваянием древней богини. Оберин смотрит на Эфу и думает о том, что она действительно сошла будто с небес. И пусть его проклянут, прокличут богохульником, но в ее высоко поднятых руках, упрямо сжатой линии рта, глубоких глазах он видит волшебство мира, женскую прелесть, по капле собранную с каждой прелестницы от Одичалых до самого Дорна, от далеких земель Красного края за Асшаем до Вольных городов, выжранных солнцем и добро смоченных набегами волн Узкого моря. Эллария Сэнд видит жданного гостя и улыбается. Уголки ее губ дергаются, но фигура остается недвижной. Мартелл опирается плечом о твердую колонну и не сводит с женщины пронзительного, горячего взгляда. Вокруг ее поясницы складками сбилась юбка, облегающая каждый изгиб ее длинных ног. Ткань обхватывает ее бедра ласково, надежно и крепко. Пояс из черного жемчуга обнимает талию. Крупные бусины раскинулись на груди Эфы, грудой лежат на ее ключицах, в ложбинке меж грудей, овивают шею. Волосы ее собраны в замысловатую прическу. И в ней Оберин тоже видит черный жемчуг. Черное на смуглом смотрится словно тлеющий уголь на камнях – остро, ярко и неведомо прекрасно. - Подождите мгновение, - произносит скульптор Троадий. Он такой молодой и, судя по статуе, выходящей из-под его рук, такой талантливый, одаренный. – Эфа, чуть приподними голову. – Женщина подчиняется: ее подбородок скользит вверх, а глаза то и дело косят на принца. Змей стоит с плутоватой улыбкой на устах. Он бы простоял так целый день, просто любуясь ею, если бы не то желание, что до шумящей в висках крови ударило в его нутро. Он снова хочет эту женщину. Ласковые лучи касаются ее кожи, играют бликами с жемчугом. И вот, наконец, Эллария Сэнд опускает руки. Троадий отходит от статуи, оценивающе смотрит на прорезающиеся женские черты из безмолвного камня, а потом поворачивается к своему гостю. - Вы моложе, чем я думал, - говорит он. И Оберин усмехается, но молчит. Ждет продолжения. – Я рад приветствовать столь почетного гостя в своем доме. Эфа говорила, что вы придете, милорд. - Я быстро, - прерывает она мужчин, юркой змейкой проходит мимо Мартелла и легко касается пальцем его плеча. Ее прикосновение тлеет на его коже, горящей даже через одежду. Он бросает на женщину косой взгляд, и она смотрит через плечо, едва улыбаясь. Что-то меняется. Так думает Красный Змей Дорнийский, когда женские пятки исчезают за поворотом. Что-то меняется в нем, что-то меняется в ней. Для него становится уже так естественно ловить глазами ее улыбку, хотеть касаться ее и, наконец-то, жадно поцеловать. - Удивительная женщина, правда? Оберин реагирует не сразу, думая о чем-то своем, но потом смотрит на Троадия, а тот продолжает. - Я долго уговаривал ее позировать мне. Она все отказывалась. Кокетничала, я думаю. Это у нее в крови. Никогда не может согласиться просто. – Скульптор кривит губы и подцепляет пальцем стек, бессмысленно вертит его в руках и снова говорит. – Вам нравится статуя? Принц жжет скульптора взглядом. В его душе начинает полыхать что-то диким, недобрым пламенем. Он смотрит на собеседника и почему-то думает об Эфе в его объятиях, о том, как ее тело гнется под ним, а мышцы живота дрожат, чуть ли не вибрируют, как широко раскрыт ее рот, и ресницы трепещут, как волосы ее липнут к разгоряченной коже. Оберин Мартелл сжимает и разжимает руку, чувствуя не только беспричинную ненависть, но и ярое возбуждение. Ему хочется швырнуть дьяволицу на этот песок, развести ей ноги так широко, как только сможет, и войти в ее податливое тело. Он будет трахать ее, двигаться жестоко и ожесточенно, а этот красивый скульптор будет смотреть. Оберин нервно сглатывает и проводит языком по внезапно высохшим губам. И в горле застревает ком. Его желания будоражат кровь. Змей знает, что сейчас страсть надо унять. - Принц! - И все же голос у нее красивый на свой манер, на особый, дикий лад. Она говорит без приторной сладости, лишь с легкой хрипотцой. Есть что-то магическое во всей ее фигуре. Сегодня на женщине оранжевое платье, сегодня желтая лента затерялась в ее волосах, сегодня солнечные диски сияют на ее запястьях и щиколотках, сегодня в ней так много Дорна, что ее хочется целовать до учащенного дыхания и острого биения пульса в висках. – Идем, - она берет Оберина за руку. Снова. И он сжимает ее хрупкую ладонь, делает шаг, чтобы стать ближе. Но Эфа словно чувствует. И вот его пальцы ловят воздух. - Загляните ко мне еще, милорд, - вещает с крыльца Троадий, все так же держа в руках скреп. Эфа же улыбается, машет скульптору и обращает взгляд к дороге. - Ты все еще хочешь увидеть Сарру? - Да, - следует незамедлительный ответ. - Воля ваша, принц, - и словно тонкая насмешка в ее голосе. Такая плутовская. И невозможно не улыбнуться. Они идут некоторое время молча. Эфа снова уводит Змея от города, но он следует за ней без оглядки и опаски. Она давно внушила ему надежность и уверенность. Она любит играть, но не заигрывается. Ей хватает мудрости, понимания и такта. Оберин в этом уверен. Ведь женщина, идущая рядом с ним, совершенна. Она задумчива и молчалива, так тиха, что Мартеллу кажется это даже странным. - Зачем ты звала меня к Троадию? - Я не звала тебя к нему. - Правда? - Я звала тебя прийти за мной. Это ведь тебе нужна старуха Сарра. Не мне. Дерзкая. В ней так много дерзости, что Оберин бы слизывал это дикое чувство языком с ее кожи денно и нощно. Она такая своенравная, своевольная, непокорная. Мужчина улыбается, когда вспоминает девиз родного дома. Непреклонные. Несгибаемые. Несдающиеся. Эти три слова так идут Песчаной Эфе. - Я уезжаю скоро, - не выдерживает он. - Приезжай еще. Лис рад гостям, - улыбается она. И Оберин чувствует, как что-то острое колет его сердце. Такое болезненное, противное, чумное и словно косящее его изнутри. Он открывает рот ради просьбы, но не успевает ничего произнести. – Мы пришли, - говорит Эфа, останавливаясь и приставляя руку ко лбу, пряча глаза от слепящего солнца. Сначала Мартелл ничего не замечает. Он просто смотрит на раскидистые кроны деревьев, на то, как ветер играет с их лиственным оперением, как шелестят зеленые листы, о чем-то шепчут случайным путникам. Стволы у древ мощные, массивные, корни глубоко уходят в землю. А потом Красный Змей примечает тряпичный шатер. Его цвет вторит природе. Совсем не удивительно, что кто-то может оказаться слеп и не увидеть жилище старой ведьмы. - Она не любит людей, - предупреждает Эфа. – И еще. – Замолкает на мгновение. – Сарре много лет. Она так стара, что, возможно, видела саму Валирию. Говорят, что среди ее потомков - ифекевроняне, что жили в Ифекевронском царстве на высоких деревьях и дружили с лианами. Говорят, что она родилась в далеком королевстве Сарнор, от которого остался лишь одинокий город Саат. Ты слышал что-нибудь об этих местах? - Если только краем уха. - Не знаю, правда ли это, но будь осторожен, прошу, - Эфа делает шаг к нему, и ее теплые пальцы касаются тыльной стороны его ладони. Он смотрит на ее лицо, на то, как ветер безжалостно бросает ее черные пряди ей на глаза. Оберин протягивает руку и убирает пару тонких волосков с женских ресниц. Ее губы едва дергаются в улыбке, а он задерживает свои пальцы на ее лице. - Я уезжаю через пару дней, - повторяет он. Эфа стоит и кусает нижнюю губу. Так пытливо и рьяно. До боли. И Оберин Мартелл не выдерживает. Он пальцем проводит по ее едва раскрытому рту, ногтем цепляет ее зубы, чуть оттягивает нежную розовую мякоть. И женщина начинает чаще дышать. Мужчина не спрашивает. Он просто приподнимает ее подбородок двумя пальцами, склоняется и касается своим ртом ее рта. Губы у нее влажные, теплые и такие мягкие. Они поддаются, раскрываются. И правило Песчаной Эфы разбивается вдребезги. Она разрешает себя целовать. Властно, сильно и страстно. Змей склоняется к ней ниже, обхватывает руками ее талию. Тело у нее теплое, и сердце в груди бьется гулко. Одна его рука возвращается к ее щеке, зарывается в волосы. Язык исследует полость ее рта, щекочет небо, играет с ее языком. Оберин въедается в ее рот. Она почему-то дрожит, а потом ее руки касаются его затылка, заставляют мужчину склониться еще ниже. Женщина чуть прогибается в талии так, что Мартеллу приходится еще сильнее сжать ее в своих объятиях. Губы мнут губы. И воздуха не хватает. Ее острый ноготь ведет по его щеке. Когда Оберин отрывается от ее рта, Эфа тяжело дышит, губы ее чуть разомкнуты, а глаза направлены куда-то в область его груди. Она не поднимает на него взгляд. Такой мужчина видит ее впервые. Будто слабой, будто беззащитной и совершенно обескураженной. Перед тем как уйти к ведьме Сарре, Мартелл берет ладонь Эфы в свою, подносит к губам и оставляет на ее костяшках мокрый след. Тогда она смотрит на него. И тут Оберин понимает. Она знает что-то, и это знание гложет ее. Красный Змей Дорнийский оставляет женскую фигуру одиноко стоять у края дороги, а сам приподнимает рукой полог шатра. Его встречает полумрак, разбавленный горящими свечами, дым от многочисленных благовоний и острый взгляд странной женщины. Он не успевает и рта раскрыть, как это сморщенная старуха, покрытая язвами и струпьями, с удивительным проворством для ее дряхлого тела подскакивает, оказывается рядом с ним и хватает его за руку. Ее длинные желтые ногти входят в его кожу. Так, что появляются капли крови. - Смерть, смерть, смерть, - шепчет ее беззубый рот. – Скала раздавит змею. Скала раздавит змею. Скала раздавит змею. И у Оберина Мартелла внутри все холодеет.