Красный Змей и Песчаная Эфа

Эллария Сэнд проводит пальцами по лицу, давит подушечками на глазницы, так, что всполохи блестящих звезд пляшут перед глазами, и ее окружает темнота. Женщина мотает головой, легко ударяет фалангами себя по щекам и распахивает свои черные глаза. Обсидиан подарил им свой цвет. Так когда-то сказала сладкоголосая и льстивая Камилла. Давно это было. Элларии кажется, что прошли века, ни одна сотня лет, когда она последний раз видела выжженную солнцем красную землю, чувствовала удушающий запах гари и морских водорослей. Ее дом так далеко. И иногда она по нему скучает. Ребенком она жила в Адовом Холме, родовом замке своего отца. И ее, тогда совсем юную, несмышленую глупышку одновременно пугали и восхищали рассказы о былом. Девочкой Эллария приникала ухом к щели между дверью и деревом косяка и слушала, как богобоязненная и учтивая септа рассказывала законным детям Хармена Уллера о том, как во времена Завоевания Эйгона часть Адова Холма была погребена под телом драконицы Мераксес, чьей всадницей была сестра и жена короля Эйгона I Завоевателя Рейнис Таргариен. Драконья туша низверглась вниз с небес, круша под собой верную каменную кладку и людей. Ящер бил хвостом и лапами, извивался всем телом и издавал скулящие, предсмертные хрипы. Мераксес забрала с собой и жизнь Рейнис, не пожелав расставаться со своей хозяйкой даже в смерти. Ведь дракон и всадник связаны навеки. Элларию всегда восхищали эти рассказы. Ее рот широко раскрывался в форме буквы «о», маленькую ладошку девочка прикладывала к губам, в глазах стыли испуг и интерес, и фигура ее вся поджималась от страха и любопытства. На юную Сэнд былины прошлого производили ошеломляющий эффект. А еще она всегда восхищалась Дорном. Ребенку было жаль прекрасного и опасного зверя и его величественную наездницу королевской крови. Женщина же, которой Эллария стала, была горда за свою родину. Дорн не сломили огонь, кровь и стрелы. Дорн не поставили на колени. Таргариены смогли привязать к себе земли солнца и соли лишь дипломатическим браком. Пошли на сущую уловку, а Дорн духом так и остался независим, несломлен. И это грело сердце Сэнд. Потому что она была истинной дорнийкой. Септа говорила о падении Мераксес тихим, приглушенным голосом. И все дети замирали, боясь шелохнуться, сделать даже малейшее движение пальцами. Эллария до сих пор помнит это ощущение благоговейного восхищения и первозданного страха вперемешку со жгучим интересом. В ее груди что-то шевелилось, трепыхалось пойманной птицей, билось и скреблось. Странное и опасливое чувство. Словно что-то должно произойти, неизбежное и роковое, будто по писаному. И впервые за долгие годы одинокой жизни вдали от родных берегов, земли, выжженной солнцем, запахов гари, только что выловленной рыбы и отжатых водорослей, вкуса соли на языке к женщине возвращается это, казалось бы, навечно забытое ощущение. Как дуновение ветра далекого прошлого. И Элларии Сэнд так тревожно. Она сидит на земле, притянув к себе ноги. Ее юбка цвета сочного нектарина обнажает щиколотки. Взгляд женщины задумчив и отстранен. Она водит мизинцем по нижней губе и думает. Перед ее глазами все еще стоит лицо Красного Змея. Мужчина вышел из шатра ведьмы Сарры бледным, практически белым, бескровным. И, как бы Сэнд не хотелось себе в этом признаваться, ее сердце пропустило удар, а потом забилось так настороженно, опасливо, теряя ритм, верный и правильный. Она держала руки у груди, совсем по-женски, почти пристыженно. Стояла и смотрела на этого удивительного, шального человека и пыталась понять, что же случилось. Оберин Мартелл же смотрел на ее лицо, на то, как ветер трепал ее черные локоны, как материя билась о ее тело. Когда он протянул руку, взял ее пальцы в свои, погладил костяшки, Эллария закрыла глаза. Это предчувствие, морок, но что-то менялось. Менялось с такой устрашающей скоростью, так неумолимо, что становилось страшно. Никогда дотоле не была она столь искренна, как в тот момент, распахивая глаза и ловя взгляд Дорнийского принца. Именно тогда все двинулось. И эти изменения пугали. - Что она тебе сказала? – Шепчут ее губы, а ветер все бросает смоляные локоны ей в лицо. - Что все повторится, - отзывается Оберин, чуть сильнее сжимая ее пальцы. – Площадь Лиса повторится, моя кровь на желтом камне. Все повторится, Эфа. – И в тот момент собственное прозвище кажется Элларии надуманным и лживым, лишним и ненужным. Ей хочется потереться о грубую кожу костяшек его пальцев щекой, прижаться к ним своими мягкими губами, произнести свое имя. Ей хочется такого простого и обыденного, но Эллария Сэнд сдерживает себя, потому что знает – все пустое, все мнимое. В ней должны быть загадка, идущая от сердца, в ней должна быть искра и должен быть интерес. И лишь с годами женщина поймет, что кроме той магии, которой ее натура полнится до краев, Оберина Мартелла привлекла в ней и та беззащитная естественность, время от времени проскальзывающая в чертах ее лица. Он полюбил в ней все, как и она в нем. Но сейчас, стоя под пряным ветром Лиса, держась за руки, никто из них не знает, что им уготовили грядущие годы. - Эллария! – Этот голос звучит громко, повелительно, но дребезжаще. Сэнд поднимает голову и смотрит на Камиллу. Хозяйка борделя редко покидает свое убежище, предпочитая шелестеть длинными юбками в дымном полумраке собственного заведения. Но иногда эта женщина делает исключения. – Ты помнишь, какой сегодня день? - Помню, - Эфа чуть клонит голову в сторону, рассматривая верховную жрицу Инанны. Когда Эллария Сэнд встретила Камиллу, то была сущей девочкой, совсем маленьким ребенком, в ушах которого все еще отдавались звоном мягкого голоса септы рассказы о низвержении Мераксес с небес. В те года Камилла была еще красивой, пусть время и тронуло ее черты и фигуру. Морщины залегли у складок рта, притаились в уголках глаз, но уже тогда она казалась высушенной, будто гниющей изнутри. Девочка не понимала, что это. Взрослая женщина знает, что это – всего лишь магия, поклонение богине плоти и услады, та жертва, которую просит Инанна. Возлюбленная богиня Камиллы забрала ее красоту, оставив той лишь иссохшее тело, руки-ветки и острые пальцы. Инанна – жестокая богиня. Эллария давно это поняла. И сегодняшней ночью она снова требует крови и плоти. - Иди готовься, скоро стемнеет. - Знаю, Камилла, - несколько лениво, но в то же время как-то обреченно отзывается Эфа. Она едва ведет головой, чувствуя, как ноют мышцы, звучат шейные позвонки, а потом встает на ноги, тут же становясь выше своей нежданной собеседницы. Камилла еще опустилась на пару дюймов. Культ забирает ее жизнь и когда-нибудь убьет. Кровь и плоть. Вряд ли могло быть иначе. Эллария Сэнд делает шаг, едва жмурясь, ловя лучи палящего солнца своим лицом, но ее останавливает все тот же голос. Теперь, когда она стоит так прямо, дорнийка видит, как высохла кожа Камиллы, как много морщин на ее лице, как она стала далеким отражением той властной и уверенной в себе женщины, которую Эфа когда-то встретила. Время, обстоятельства и люди меняют нас. Эллария и сама меняется. И у ее изменений вкус солнца и море обаяния, острое змеиное жало и ее женская слабость. Оберин Мартелл опасен для нее. Эллария Сэнд это понимает. Понимает это и Камилла. - Его пригласила, да? – Какая догадливая, какая прыткая, или это она, дочь Дорна, так предсказуема, что на ее лице отражаются все ее желания. - Мы же обязаны привести мужчин, выбрать их на одну ночь. Тебе это известно лучше, чем мне. - Известно, - говорит старая карга, еще мгновение назад бывшая просто уставшей женщиной. – Но от чужестранцев лучше воздержаться. - Он – не чужестранец, - ощеривается Эллария. Камилла никогда не вызывала у нее чувство приятия, лишь опаски и чего-то скользкого. - Девочка, возвращайся с ним в Дорн, живи жизнью знатной содержанки и потеряй свою свободу. Песчаная Эфа смотрит на старуху враждебно и зло, вторит взгляду самой Камиллы. - Я пригласила его на эту ночь. - Смотри, чтобы твой красавчик не сбежал в страхе и ужасе, поняв, каким монстром являешься ты. Знаешь, что самое забавное? – Камилла улыбается. И от этой улыбки по спине Элларии Сэнд ползут мурашки. – Что все они бегут, увидев однажды. – И тут Эфа кое-что понимает. Камилла – брошенная женщина. Обида молодости и прошлого скопилась в ее душе, поросла завистью к тем, кто счастлив и удачлив, наделила хитростью, подхалимством и раболепием. Камилла просто завидует тому, что творится на ее глазах, видит лишь то, что когда-то прочувствовала сама. Даже предостерегает свою лучшую, пусть и не любимую воспитанницу. Но Эллария гордо вздернет подбородок. - Он не сбежит, - твердо произносит она, разворачивается и уходит, не желая больше продолжать этот бессмысленный и пустой разговор, где одна сторона не хочет слышать другую. Камилла кривит губы, в глубине души понимая, что Красный Змей Дорнийский действительно никогда не сбегает. Эфа возвращается в бордель. Сегодня в воздухе помещения не стынет дым благовоний, не колышутся тихие огоньки свечей, не задернуты гобелены. Наоборот, окна в борделе нараспашку, приглашают солнце и ветер погостить в комнатах, прогнать затхлый воздух разгоряченных тел и сладкого красного дорнийского. Такое бывает редко. Как правило, в этот день. В день главного поклонения Инанне, в расцвет истинной вакханалии, когда смешиваются тела, течет кровь и отсветы огня пляшут по бронзовой, отливающей маслом коже. Элларию едва лихорадит. Но это все нервы. Впервые за долгое время она волнуется, собираясь вести мужчину на этот приватный праздник крови и плоти. - Ты меня приглашаешь? – Теперь он снова улыбается. Глаза у него глубокие, лукавые и умные. Ветер треплет его короткие волосы и раздувает полы камзола, на котором застыло вышитое дорнийское солнце, пронзенное копьем. - Да, я тебя приглашаю, - она тоже улыбается, едва смущенно. И от этого Мартелл чуть ли не смеется. Перед ним женщина-хамелеон, меняющая свои лица как маски. Но любой ее образ будоражит его душу и горячит кровь. Такая уж она, эта Песчаная Эфа. А Эллария сама понять не может, в чем причина. Откуда странная робость души, почему глаза так стыдливо опущены в пол, и если бы не бронзовый загар ее кожи, то пышным алым цветом расцвело бы смущение на ее щеках. Все дело в поцелуе. Ее давно, так давно, практически никогда не целовали так искренне, так по-настоящему. Не за звенящие монеты, не за дикую красоту, не за свободный нрав, а просто за нее саму. И переломилось что-то внутри. Но Сэнд знает, что улетят минуты, не задержатся ни на мгновение, и снова лукавство запляшет по кромке ее глаз, затеряется в зрачке, и она будет так хитро улыбаться. Морок уйдет. - И что же это будет? Они стоят на ступенях того самого борделя, пристанища Камиллы, в котором их глаза встретились впервые. Женщина сложила руки на груди, ноги ее ступнями упираются в верхние ступени. Оберин же поставил одну ногу на нижнюю широкую ступень, а другую оставил на пыльном от земли камне. Эллария Сэнд возвышается над Красным Змеем, но его это ничуть не смущает. Скорее, он готов засмеяться. Только вот отчего? - Ты увидишь, как мы поклоняемся нашей богине, нашей Инанне, - она протягивает руку и берет в ладонь его медальон. Мужчина чуть косит глаза на то, как ее большой палец проходится по выгравированным на металле словам. – Ты этого хочешь? - Это кажется занимательным, - усмехается он и за запястье перехватывает ее руку. Так они и стоят. Мужчина и женщина. Его пальцы на ее горящей коже, и глаза в глаза. Эллария понимает, что в их отношениях стало слишком много личностного, интимного. Понимает это и принц Дорна. Оберину от этого отрадно. Сэнд же боится. То ли сердца, то ли возможностей, то ли судьбы. Она не знает почему, но слова ведьмы Сарры, мутные и неясные, посеяли в ее душе семена сомнений. - Так ты пойдешь? - С тобой – хоть на край света, - женщина кривит губы в полуулыбке, когда мужской рот оставляет горячий след на ее запястье. Это так пафосно, высокопарно, романтично – его слова, его действия. Невинные и несмышленые девицы Вестероса всенепременно бы жеманно захихикали и опустили бы глаза долу, но только не Эллария. Она умна, искушена, мудра, несмотря на очевидную молодость лет. Но это в душе. Когда Оберин Мартелл отрывается от ее сладкого запястья с синими прожилками вен, поднимает на женщину глаза, Сэнд кусает нижнюю губу. В его взгляде столько всего намешано. И все, что видит она там – правда. Неприкрытая, постыдно обнаженная и такая прекрасная. Редко в глазах мужчины увидишь такой спектр эмоций и чувств. Эллария поспешно выдергивает руку из его пальцев и уходит, лишь останавливаясь у дверей и почти не оборачиваясь, произносит: - Жди меня завтра вечером на этих ступенях. Как только солнце зайдет за горизонт, надо будет отправляться к храму. - Храму? И все же Красный Змей заставляет ее обернуться. - Да, один раз в году священный храм Инанны открыт для мужчин любого возраста. Завтра, - повторяет она и скрывается за дверьми с легким скрипом петель. Оберин Мартелл же чуть опускает голову, трет шею своей широкой ладонью и улыбается. Практически победоносно. Он знает, чувствует, видит, как женщина сдается. Искушенная и умудренная, она вдруг превратилась в тонкую пичужку. И ему это так нравится. Красный Змей еще не знает, что время от времени Эллария будет с ним такой. Будет класть голову ему на плечо и что-то шептать на ухо, будет прижиматься грудью к его спине и сплетать пальцы, заставляя его клонить голову, чтобы лучше слышать ее голос и звуки, что исторгает ее рот. Иногда она будет молчать и просто гладить его лоб, перебирать черные волосы, пока он будет лежать, вытянув ноги, шеей давить на ее колени и рассматривать сосредоточенное, скуластое лицо с выразительными глазами. Так будет. Оберин еще не знает, но уже чувствует. - Эй! Эллария! – Пропевает знакомый голос ее имя, и женщина задумчиво ведет головой, выныривая из своих мыслей. Ей нужно перестать быть такой меланхоличной, странной для самой себя. Обо всем можно будет подумать после. Мэйа скачет по комнате в ярко-алом платье. Ткань тонкая, прозрачная, оттеняет рыжину ее волос и зеленые глаза. Ноги босы. От Мэйи пахнет сандалом. Эллария кривит губы в улыбке. Это сандаловое масло ее подруга позаимствовала из запасов Сэнд. - Засранка, - усмехается Эфа, ловит налету материю, собирает пальцами и тянет Мэйю на себя, вставая. Ее руки обнимают подругу за талию, подбородок Элларии пристраивается на мягком белом плече. – Кого ты пригласила? - Секрет, - по-детски дурашливо отзывается рыжеволосая девица. – Ты сама все увидишь. Чужие руки на талии Мэйи напрягаются. Эллария Сэнд резко разворачивает ее к себе лицом и крепко сжимает своими худыми пальцами женские плечи. - Скажи мне, что это не то, о чем я думаю. – И вот в ней не остается задумчивости, меланхолии, но не возвращаются и привычные кокетство и легкость. Лишь знание, сила и магия стынут во всей фигуре. Подруга опускает глаза и считает взглядом доски пола. - Мэйа! О, Семеро! – Эллария взывает к давно забытым ею богам Семи Королевств и падает на постель. Пружины скрипят под ее весом, а Сэнд прижимает ладонь ко лбу. – Ты чем думала? Ты сошла с ума?! - Но ты же это делала! – Взвивается Мэйа, обиженная, злая и оскорбленная. - И ты думаешь, что я рада? Мэйа, - она ловит ладони своей подруги-любовницы, говорит уже тише и спокойнее. – Я была глупа. Я сделала страшное и неотвратимое. Да, я – шлюха. Наверное, шлюхам падать ниже еще некуда. Но ты, - Эллария с силой и страстью сжимает пальцы рыжеволосой девушки, смотрящей на нее настороженно и недовольно, - ты чиста и не замарана. Душой, моя дорогая, душой, не телом. Я уже была прожженной. Ты ведь знаешь. Мое происхождение, мой отец. Ты родилась в простой рыбацкой деревушке и волею судеб оказалась здесь. Ты не знаешь, как лживы могут быть высокородные уста. Ты и представить себе не можешь, как отвратителен мир. Ты никогда не была в Вестеросе. Придя на Лис, я уже была гнилой. Такой и остаюсь. - Но Оберин Мартелл считает иначе, - вдруг говорит Мэйа. - Принц Дорна меня не знает. Принц Дорна нашел новое развлечение, красивую и экзотичную игрушку. Рано или поздно он наиграется, потеряет интерес и все закончится. Я – всего лишь развлечение для Оберина Мартелла. – Повторяет она. - Приятное, красивое, загадочное. Подруга молчит, а Эллария отпускает ее руки. - Я думаю, что ты ошибаешься. – Сэнд хмурит брови, ждет продолжения. – Насчет всего. Я исполню то, что поручила мне Камилла. Сегодня. – И с этими словами Мэйа исчезает, взметнув огненным покрывалом своих кровавых юбок. Эллария же злится. Крылья ее носа трепещут, и женщина большим усилием воли удерживает свои эмоции в узде. Когда Песчаная Эфа спускается вниз, ночь уже наползает на Лис. Женщина толкает дверь и первое, что видит – это золотое марево ткани мужского дублета. Эллария даже застывает в дверях. Это насмешка судьбы, не иначе. Ведь на Оберине Мартелле одежда из той же материи, что и на ней. Мужчина поворачивает голову, оглядывает ее с головы до ног и улыбается. - Ты красивая, - произносит он, Сэнд же в благодарность комплименту чуть опускает подбородок вниз. Хорошим манерам она все же обучена. Дорнийское солнце звенит в ее ушах, отливается позолотой в ложбинке меж грудей, позвякивает на ее запястьях и щиколотках. На Элларии много металла и мало ткани. Она вся золотая. Медвяная материя прикрывает грудь, оголяя руки, живот и спину, и путается в ногах, щекоча ступни. - Думаю, что леди Вестероса сочли бы меня слишком распутной, - усмехается женщина, становясь на землю и тут же чувствуя, как уступает мужчине в росте. - Ты будишь желание и страсть. Не всем дано делать это с такой легкостью. Эллария криво улыбается. Она знает. И чувствует, как к ней возвращается ее привычное мироощущение, как загадочность сочится с кончиков ее пальцев, как лукавство стынет в глазах. - Идем. Они поднимаются уже знакомой торной тропкой, змеящейся мимо огромного валуна, криво выпирающего своим боком. Впереди высятся очертания храма. И, когда Оберин делает шаг ближе к этому искусному строению, то понимает, что касается чего-то неизведанного, чуждого и устрашающе прекрасного. Что-то случится. Что-то случится. Что-то случится. Это набатом бьется в его груди. Песчаная Эфа поворачивает голову, рот ее растягивает в улыбке. Она протягивает мужчине руку. Когда ее пальцы трогают его ладонь, колющее ощущение ударяет Красного Змея, режет ему подушечки пальцев. И принц Дорна осознает, что за этой нимфой песка и солнца он действительно пойдет хоть на край света. А громада храма все приближается и приближается.