Красный Змей и Песчаная Эфа

Лебединое судно парит над водой. Волны Летнего и Узкого морей смешиваются у подножия Лиса, мерно бьются о его камень, точа и облицовывая им одним ведомые фигуры. Гордый лебедь высоко задрал голову на корме и расправил свои деревянные крылья, готовый взмыть в небесную высь. Паруса золотятся на солнце, ловят блики света и играючи перекидывают их с нитки на нитку. Раздается гул голосов, слышатся команды капитана, говорящего с явным акцентом Вольных городов, то ли Мира, то ли Волантиса. Оберин Мартелл не прислушивается. Он просто стоит, облокотившись о дерево корабля, и смотрит, как глубокие воды моря качают деревянное судно, все дальше и дальше унося его от берегов Лиса. Странные эмоции теснят его грудь, а мысли зудят в сознании. Наверное, это зовется колдовством, магией. Не правы септоны, говоря, что былое уснуло навеки, что Дети Леса стали сказками, что драконов огонь умер во чреве последнего ящера, что стылые ветки замерших деревьев не зашепчут гласом Иных. Может так оно и не будет, но есть что-то другое, какая-то удивительная, живительная сила бытия, крови и смерти. По кругу, по кругу и снова по кругу. Как вечность. - Деймон! – Оберин поворачивается на пятках, пальцами держась за твердую и хорошо обструганную доску борта корабля, - как только мы прибудем в Солнечное Копье, ты поскачешь вперед, сообщишь моему брату, что я дома. Я же сразу поеду к Элии. - Да, принц, - и голова оруженосца клонится в знак покорности приказам и уважения. Элия. Он помнит ее девочкой, черноокой, чернобровой, со смоляными волосами и тихим смехом. Она постоянно бегала по саду и пряталась от солнца, боялась солнечных зайчиков, скачущих по ее лицу. Его сестра – прелестное создание. Хрупкий цветок. Нервная рябь каждый раз пробегала по губам Оберина, когда он видел, как морщины бороздили ее лоб, как кожа покрывалась испариной, а из горла исторгался кашель. Элия Мартелл была болезненной, и оттого столь много времени проводила в Водных Садах. Там воздух был чище, солнце ласковее, его лучи более щадящи, а воды чище. Доран разозлится. Оберин знает. Он может воочию вообразить, как темными обсидианами сверкнут глаза старшего брата, эмоции гнева вспыхнут в них. Но Красный Змей лишь шутовски улыбнется. Он любит свою сестру и хочет видеть Элию. Ее счастливое лицо, густые локоны по плечам и смех, клубящийся в горле. Элия часто улыбалась лишь ему. Мартелл едва напрягает мышцы плеч, когда мягкие, женские руки овевают его шею, ловкие пальцы чуть царапают оголенную грудь острыми ногтями и ныряют за ткань камзола. Оберин отчего-то не реагирует на столь дерзкую и манящую ласку, все думая о доме, о грядущем, о том, что оставил позади. - Оберин, - шепчет тонкий, красивый голос, и тогда мужчина поворачивается к женщине лицом. У нее глаза словно сапфиры. Не те. Те горели червонным огнем. Кожа ее бела и чиста. Не та. Та была словно соткана из меда, шелка и багрянца. Волосы ее светлы, золотятся на солнце как ярко-желтые нити на его камзоле. Но все же локоны не те. Те были турмалиновыми, цвета воронова крыла, покрывали ее спину и плечи, непокорные, вздернутыми прядями били в лицо. Эта лукаво улыбается, прижимается пышной грудью и заглядывает в глаза. Та чуть приподнимала подбородок и играла с ним, манила движением пальцев, таила в себе загадку. И эта загадка так и осталась для него нераскрытой. Песчаная Эфа отказалась ехать с Красным Змеем. - Что? – Выдыхает она и едва дергает головой, уворачивается от его ласковых пальцев и пронзительного взгляда. Только вот он прожигает, смотрит пытливо и долго. Эллария Сэнд ощущает нервную дрожь, и взгляд ее мечется по залу, натыкается на спаянные в удовольствии тела, на дорожку крови на алтаре, на блестящий в свете факелов ритуальный кинжал. - Эфа, - он аккуратно обхватывает пальцами ее подбородок и заставляет посмотреть на себя. – Езжай со мной, - и повторяет эти заветные слова. Такие простые, такие естественные. В горле ее рождаются непрошенные звуки, рвутся изо рта, но женщина лишь сцепляет губы и смотрит на Красного Змея с немым укором. – Ты невыносима, - лихорадочно шепчет он, касаясь ртом ее разгоряченного виска. Кожа все еще пылает, стук сердца отдается в висках. Женщина чувствует, как шумно дышит принц Дорна, как вибрация тела исходит от него, как кончики пальцев все еще подрагивают, а лоно сводит, пустое и лишенное нужного и правильного. Элларии хочется застонать от бессилия, потому что она все еще жаждет этого человека. А Оберин тянет ворот солнечного камзола, и горячая кожа шеи предстает взгляду дорнийки. Она лишь спешно облизывает губы и отводит взгляд. Хватит. Это была слишком опасная игра. Настало время платить по счетам и опускать занавес. - Езжай, - лихорадочно шепчет он, и его по-мужски грубоватые ладони сжимают ее талию, пальцы ласкают обнаженную кожу, играют с золотой цепочкой, змеящейся по бедру. Он произносит это слово так порывисто, столь горячечно. Эфа узнает эти интонации, тянущие, повелительные. О, Красный Змей не сомневается в согласии. Он упивается своей силой, властью, желанием, сам не ведая, что во власти здесь лишь он. – Эфа, - и повторяет не ее имя. Чужое. Эллария Сэнд закрывает глаза, считает три удара сердца, а потом говорит: - Нет. И три звука разбиваются о пол дребезгами стекол. Красный Змей так и замирает. Руки его застывают на ее талии, пальцы входят в кожу, ногтями готовые прошить ее до карминовых царапин. Грудь его подымается и опадает, блестит каплями высыхающего пота в тусклом свете факелов. Лишь нити камзола золотятся столь ненавязчиво и так незатейливо. - Что ты сказала? – Теперь угроза. Эллария Сэнд ощущает это столь явно, так отчетливо, что сердце ее ударяет в основание горла и приходится сделать глубокий вдох, чтобы пульс так не бил в виски. Ей бы запахнуться, соединить куски ткани, столь безжалостно разорванные его пальцами. Но вместо этого она дышит, размеренно и едва шумно. И осознает. Впервые за столь долгое время она чувствует себя беззащитной в своей наготе. Ее тело было ее оружием. Оружием обольщения, страсти, искусства любви, науки услады, но никогда – слабостью, уязвимостью. Но рядом с этим мужчиной, глаза которого темнеют, затягиваются дегтярной поволокой, она робеет. И злится. В тон ему. - Я отказала тебе, принц, - произносит она четко, уверенно и едва вздергивая подбородок. Темные ее глаза полыхают агатами и диким огнем. Эфа дерзит, провоцирует. Знает, что ведет себя глупо, необдуманно, порывисто и столь эмоционально. Она ведь всегда гордилась своей зрелостью не по годам, своей хитростью, своей мудростью, а теперь все это бьется о твердый камень эмоций, о незыблемое решение, о котором Красный Змей Дорнийский ничего не знает. – Не привык, когда куклы перечат? Она и сама не понимает, откуда это. Эти стылые, такие холодные и отчужденные эмоции, эта язвительность, словно яд на языке. Может он отравил ее лоно, ее кровь, подмешал ей белладонну, разбавил ее вкусом своих поцелуев и слюной на языке. Эллария не знает, лишь глухо злится. На его самоуверенность, на незыблемость мнения, на полное право получить то, что он так жаждет. Рождается даже раздражение. Он ведь принц. Принцам все дозволено. Но не в этот раз, принц. Не в этот. Оберин Мартелл злится, сам вторит ей. Женщина видит это. Лоб его бороздят глубокие морщины, а глаза наливаются слепым огнем. Он полон негодования. Ему давно никто не отказывал. И Элларии хочется расхохотаться в голос. Как глупо, как дешево, как делано. Она ведь знала, что лишь игрушка, красивое развлечение, экзотическое и манящее. Она это знала. Но Красный Змей Дорнийский еще не достаточно подергал за ниточки. Губы ее кривятся. Люто, зло, надсадно. - Эфа, - он еще сдерживает гнев, не ведется на ее глупые игры, раззадоренные женскими эмоциями, какой-то глубинной обидой, потому что, в сущности, все снова оказалось пустым. Да еще этот наказ отца, что до сих пор жжет ее глаза, стоило ей увидеть черные буквы на пергаменте, выведенные таким верным и узнаваемым почерком. Я не могу поехать с тобой, Оберин. Вот, что она должна была сказать, а не вести себя так, не отталкивать его столь грубо и бесцеремонно, почти беззвучно насмехаться. А все отец. Да вот только Мартелл не знает. - Поехали со мной, - повторяет он, и в тоне почти мольба. Эллария Сэнд должна гордиться. Ведь знаменитое солнце Дорна всегда получает, что желает. Это его просят, это его провожают горящими взглядами, это его хотят, его умоляют. Но сейчас все поменяло лица. И она стоит, чувствуя обнаженными лопатками холодный, царапающий камень, смотрит в темные глаза мужчины, который стал не безразличен, заманил то ли обаятельной улыбкой, то ли сладкими речами, то ли жаром тела, и осознает, что должна делать. - Нет, принц, - это звучит твердо. Слова разрезают воздух подобно кинжалам. Она отказывает уверенно и верно, словно не сомневается, не мечется где-то глубоко в душе. Взгляд ее прям, почти упрям, линия подбородка проступает сильно и остро, так, что коснись, проведи пальцами и всенепременно порежешься. - Чего ты хочешь? – Рычит он, надвигаясь на нее дюйм за дюймом, и его лицо все ближе и ближе. И нет больше ласки, любовной игры. Змей дергает хвостом, недовольный, ощеренный, осклабившийся, вот-вот выпустит свои клыки и отравит смертельным ядом. Больно не будет. - Неверно ставишь вопрос, принц, - и снова это сухое, обезличенное принц. Мартелл морщится. Дурная женщина. - Оберин, - говорит он. – Повтори. - Принц, - и губы чертовки трогает тень едва уловимой улыбки. Как еще несколько мгновений назад, когда она дерзила лишь в качестве игры, глазами и изгибом рта обещая много больше. Мартелл рычит, и костяшки его правой руки врезаются в стену рядом с женской головой. - Что мне сделать? – Это почти бессилие. Эллария Сэнд во все глаза смотрит на принца Дорна, того, кого любят пески и люди Юга, кто обласкан и любим многими женщинами и мужчинами. - Уезжай домой, - произносит она, - помни меня как приятное развлечение и найди себе новое. Мир полон людьми, полон женщинами и мужчинами, красивыми, привлекательными и чарующе прекрасными. Ты быстро забудешь меня. Ты сейчас увлечен, распален. Но разве мои руки отличны от других? Разве мое тело столь особенно? – Она даже улыбается и качает головой. – Это все морок, принц, иллюзия, наваждение. Повисает тишина. Оберин Мартелл все шумно дышит. Камзол его по-прежнему распахнут на груди. Массивная цепь с девизом дома Мартеллов холодит его кожу. Но ни он, ни она не обращают внимания на окружающие стены и людей, чьи ряды редеют, покидают этот храм, измученные и довольные. Край глаз Эфы цепляется за ярко-карминовый подол знакомой юбки, но Мэйа ускользает в ночь, а Эллария Сэнд остается стоять напротив Дорнийского принца со смешанным, тугим клубком чувств и эмоций. - Ты мне не веришь? – Наконец, хрипит мужчина. - Я верю тебе, но я понимаю какой ты. - Тогда что? Гордость? Женщина молчит, изучает его лицо считанные мгновения, запоминает линию рта, подбородка, носа, форму глаз, высокий лоб, кустистые брови. Красный Змей – истинный соленый дорниец. С литым телом, тугими мышцами и отливающей бронзой кожей. - Гордость, - соглашается она, зная, что лукавит. Не в гордости дело. В чем-то ином. Возможно, в том, что позволила себе лишние эмоции, позволила картинам призрачного будущего застелить свое сознание. Забыла о том, что бастард, забыла, о наказе отца. Оттолкнуть Оберина – самое правильное и верное. Для нее, для ее чувств, для будущей жизни. Но что-то женское и болезненное теснится в груди. И пусть гордость, пусть это будет зваться так. - Это глупо, - а принц не унимается. Эфа же почти смеется. Будь она непорочной, благородной леди, ее бы сразило его невыразимое упорство. Будь он истинным рыцарем, не якшающимися со шлюхами и ядами, то всенепременно бы пал на одно колено. Но такие люди есть лишь в романах, застывшие грузным текстом среди страниц. В таких людей Эллария не верит. Да и Оберин совсем другой, привыкший получать то, что он хочет. И снова эта назойливая и отчего-то болезненная мысль бьет в ее сознание. Она ведь трофей для него. И не более. Как бы сладки ни были его речи и горячи взгляды. Сэнд молчит, мотает головой, а Красный Змей действует. Его руки, еще мгновение назад не касавшиеся ее, резко разворачивают женщину, вдавливают животом и грудью в твердые камни, так, что мурашки бегут по ее коже. Холода, кусающего страха и спертого грудного воздуха. Это так резко и так внезапно. Эллария лишь хватает ртом живительные крупицы, чувствуя, как его ладонь сжимает ее грудь, а другая проникает меж ее бедер, разводит нежные складки, трет, надавливает, и пальцем он ныряет в тугую глубину. Дорнийка задыхается, ощущая, как мужская рука растягивает ее естество, как трет и ласкает, заставляя ее сцепить зубы, как горячий рот обхватывает кожу на ее шее. И ей хочется закричать, замолотить руками по спине мужчины, укусить его, проорать горькие и паскудные слова, лишь бы он не вел себя так, лишь бы не вызывал этот зуд, не заставлял ее плечи дрожать, не заставлял ее саму хрипло всхлипывать и неизменно таять. - А это что по-твоему? – Его шепот над самым ухом, горячий и обжигающий. – Где твоя гордость? - Это похоть, - проталкивает она слова сквозь горло, давит звуки из своего рта, ощущая, как воздух струится через носоглотку и жар поднимается с низа живота. - Это страсть, - разъяренно рычит Мартелл, вгоняя в нее два пальца так глубоко, что у Элларии на глазах выступают слезы. Слезы удовольствия, боли и злости. И накрывает его руку своей ладонью, длинными пальцами обхватывает его запястье и резко отстраняет чужую руку от себя. Она видит его подрагивающие фаланги, измазанные в ее влаге, медленно поворачивается, чтобы увидеть, как Оберин, бесстыдно улыбаясь, облизывает их, тщательно слизывая языком каждую каплю сока. И бедра ее трепещут. Злость, раздражение, неудовлетворение и пустота едят ее нутро. Впервые за долгие годы Эллария Сэнд на грани того, чтобы разрыдаться. Это так дико для нее, так сумасбродно. Но она лишь стискивает зубы и выше вздергивает подбородок. - Ты поедешь со мной? – Его голос тих, скуп на эмоции и чувства. И тогда Эфа понимает, что Дорнийский принц просит последний раз. Она быстро облизывает губы, покрывшие сухой пленкой, и мотает головой, отчего-то боясь поднять глаза на Красного Змея, взглядом изучая каменные плиты храма. - Это твой выбор, - с этими словами мужчина отталкивается от стены и делает шаг назад. Из этого храма Инанны, с Лиса, от самой Песчаной Эфы. Он разворачивается на пятках, дергает полы своего камзола, поправляет одежду и скрывается в дверном проеме, чтобы спуститься по ступенькам древнего строения. Оберин Мартелл так ни разу не оборачивается. Элларию Сэнд душат слезы. Это глупо. Так патетично, гротескно и гипертрофированно. Просто чересчур. Эти эмоции, эти желания и то злосчастное письмо. Противиться воли отца, тому строгому наказу, что звучал в его строках, она не могла. Всегда такая своевольная, своенравная, она все равно боялась лорда Хармена Уллера. И те строки горели такой отцовской силой, что она не смела иначе. Он хочет видеть свою дочь. Значит, прошлые связи необходимо рвать, вытягивать по нитке. Оберин Мартелл – мазок ее былого, недостающий и самый яркий пазл в картинке лиссинийской шлюхи. Она знает. Отец будет доволен. Но слезы душат. И Эллария бьет кулаком холодный камень, что не отзывается даже скупым отзвуком. Всего лишь тихо скулят ее кости, да слезы бегут по щекам. Оказалось, расстаться с Красным Змеем было так больно. Но ведь это ради новой жизни. Верно, отец? - Оберин, - а еще она никогда не звала его по имени, лишь шептала принц и таинственно тянула губы. - Да, Десмера? – Он пытается улыбнуться, поймать пальцами ладони дорогой шлюхи Лиса, что он подцепил в одном из борделей и за кожаный мешочек, туго набитый золотыми драконами, купил ее желание ехать с ним. Желание другой женщины он так и не смог купить ни монетами, ни мольбами, ни лаской, ни угрозами. Ты странная, Эфа. Такой дикой и пьянящей я тебя и запомню. - Мне скучно без твоего общества, и мои руки нечем занять, - Десмера игриво, почти невинно кидает томный взгляд из-под пушистых ресниц ниже его поясницы, несколько жеманно смеется и увлекает мужчину в каюту. И руки принца сжимают это мягкое, податливое и такое продажное тело. Лебединый корабль качает на волнах. Соленые капли взвиваются в воздух, бьются о борт, стеклянным дождем брызжут на палубу. Лучи заходящего солнца ласкают высеченного лебедя на корме, кидают свои прощальные цвета на его белеющие крылья, и птица словно на мгновение оживает. Далекой фигуре, стоящей на самом высоком утесе Лиса, кутающейся в тонкую ткань накидки, корабль кажется живым существом. Прекрасным и величественным. Но лебеди – всего лишь суда с Летних островов, созданные умелыми руками тамошних мастеров. Эллария Сэнд была наслышана об их красоте, но никогда не видела воочию. Лишь до того момента, как на одном из таких кораблей из ее жизни не уплыл Оберин Мартелл, Красный Змей Дорнийский.