Min Hamlet

В томительном чередованье дней То я богаче всех, то всех бедней. Сонет 75 О, благодетельная сила зла! Все лучшее от горя хорошеет, И та любовь, что сожжена дотла, Еще пышней цветет и зеленеет. Так после всех бесчисленных утрат Во много раз я более богат. Сонет 119 Чтобы любовь была нам дорога, Пусть океаном будет час разлуки, Пусть двое, выходя на берега, Один к другому простирают руки. Пусть зимней стужей будет этот час, Чтобы весна теплей пригрела нас! Сонет 56

      Ударил колокол. Дрожащий, надтреснутый звон прокатился над измождённым городом и влажным лугом. Содрогнулся и смешался туман над морем.       Траурная процессия спустилась с холма. Тихо подрагивала сухая календула на груди Офелии — в феврале нет ни лилий, ни фиалок.       Гертруда плакала, пряча глаза за чёрным платком, и едва переставляла ноги, высокий лоб её обильно покрыла испарина — королева была слаба.       Где-то вдалеке над морем собиралась гроза.       Горацио шёл позади, не находя в себе ни решимости, ни сил подойти ближе. Грудь стискивало мучительное удушье и казалось, в небе над ним уже кружит вороньё. Кинжал, скрытый под плащом, с каждым шагом ударял по бедру — недостойный страх за уже отданную жизнь, тщетная попытка отстоять безвозвратно потерянное. Римлянин уже мёртв… К утру улёгшееся безумие оставило ломкую пустоту, где не было уже неистовства и ненависти. Он сидел на стене, пальцы сводило от холода, глаза невыносимо жгло. Марцелл так и не пришёл сменить его на часах. Он не двигался весь день, невыносимо оцепенев, наполненный и окружённый этой новой пустотой. Он видел, как вынес в ранних сумерках прибой тонкое, ломанное тело — волосы коконом оплели её лицо и плечи. И вновь не двигался…       Римлянин уже мёртв.       Кладбище, укрытое в тени меж двух холмов, встретило глухой тишиной. Заунывное траурное пение расходилось в тумане эхом, как круги на воде. Могильщики истово колотили лопатами и бранились под нос — промёрзшая земля шла плохо.       Ветер нещадно трепал чёрные плащи процессии и белое платье Офелии. Король молчал. Гертруда медленно опустилась на колени, её бледные пальцы поспешно и нервно поправляли ленты в золотистых волосах, убирали непослушные локоны с синюшного лба.       — Спи теперь, голубка… Целый свет звенит во след тебе и в честь твою светлеет день, скорбный стон уняв и слёзы. Пусть я совсем иной судьбы тебе хотела — что нынче говорить… Безумье чёрное объяло нас грозой, застыло в небесах над Эльсинором, этот мрак, как Тартар, души губит, тянет вглубь — не вырваться… О, ненасытный зверь!.. — Гертруда горько замолчала и вновь прижала платок к лицу. Клавдий помог ей подняться, королева навалилась на его руки, и её свистящий шёпот отчётливо раскатился в овчинном тумане: — Если б только не страшилась слов таких, я б прокляла его. Его бы следом ад забрал, сокрыла тьма, трясиной вниз свело, и мороком таким объяло, каким душа его полна. Разве не он всему виной?.. Не он ли Гамлета завёл во тьму?..       Гертруда разразилась страшным, надсадным кашлем, и умолкла. Больше никто ничего не говорил. Не было ни Лаэрта, чтоб прыгать следом в могилу, ни Гамлета, чтоб снова исходить горьким, вымученным ядом.       Измождённый, сухой взгляд королевы блуждал от лица к лицу, и Горацио едва подавил побуждение отступить ещё на шаг назад, в туман.       В дымке вдалеке ему мерещилась тонкая тёмная фигура, которую вот-вот переломит ветер, и он вовсе не был уверен, что не хотел бы ошибиться.       Кронборг спал, объятый скорбным молчанием и оцепеневший — так приходит вымученный, опустошённый сон после долгих слёз. Редкие шаги в коридоре отдавались дробным эхом и всякий раз казались вопиюще неуместными, заставляя Горацио, укрывшегося в покоях принца, настороженно вскидывать голову и снова и снова хвататься за кинжал, так и не снятый с пояса.       А далеко за полночь раздались другие — осторожные, лёгкие, крадущиеся, и каждому вторил едва различимый звон оружия в ножнах. Кто-то прокрался от поворота коридора и замер у самого порога.       Горацио на мгновение ошеломлённо застыл, медленно поднялся и вновь потянулся к кинжалу, но затем передумал и обнажил меч. В гнетущей тишине он отступил на два шага и замер лицом к двери, не сводя с неё глаз.       Он ждал этого, мучительно ждал с тех самых пор, как отплыл Гамлет; ночь за ночью по многу часов лежал без сна, вслушиваясь в глухую тишь, каждый миг ожидая шагов, тихого скрипа двери и блика лезвия над самой своей головой; и сам не знал, страшится ли он этого, как должен, или неистово жаждет встретиться со скрытой угрозой лицом к лицу; и немолчно шептал у самого уха из мрака Асмодей.       — Они убьют тебя, убьют, убьют, убьют. К чёрту принца, он сгинет под чужим небом и чужим языком прочтут ему приговор, а твоя смерть здесь, в родных твоих стенах, и не будет тебе приговора, одна гибель, тайная и страшная. Страшная!.. К чёрту принца. Его сохранит любовь народа — пусть до поры, а у тебя и её нет. Кто знает о Горацио? Кто будет скорбеть о его смерти и кто от неё взъярится? Да и так ли опасен путь в Англию, как пребыванье здесь теперь, когда на целый Эльсинор разметало твоих чёрных перьев, а Полоний мёртв? Или теперь, теперь, когда её гроб утопает в календуле, когда в её волосах, смердящих тиной, вянут погребальные цветы, а в умолкшем рту вот-вот родятся черви?.. Они убью тебя. Убьют. Убьют.       И Римлянин, ни разу не дрогнувший на пороге битвы, судорожно вцеплялся вспотевшими ладонями в рукоять меча, и слышал, как невыносимо тошнотворно бьётся сердце у самого горла, и чувствовал, как сводит тренированные мышцы слепящая ярость и недостойный страх, и недвижно смотрел, как медленно и бесшумно обнажается чёрный проём.       Он ждал самого Клавдия, походящего во тьме больше на ожесточённый дух умерщвлённого брата, чем на живого короля, или посланного слугу, мучительно бледного от порученного ему дела, или Розенкранца, вернувшегося без вести загодя, но трепещущее пламя свеч на столе выхватило на мгновение только испятнанный плащ, острые плечи и льняные вихры. А затем силуэт дрогнул, едко фыркнул и заговорил голосом принца:       — Я, право, помнил, мы не лучшим образом расстались, но всё же ждал радушнее приём.       Горацио отшатнулся, опустил меч, но так же настороженно вглядывался во тьму.       — Мой принц?.. Неужто вы вернулись?..       — Как будто так, если только я не утонул в пути, а ты не бросился на меч под гнётом февраля. Но и тогда мы оба нынче были бы в аду. А впрочем, кто сказал, что Эльсинор не ад?..       Гамлет перешагнул порог, запер за собой дверь и остановился. Лицо его было восковым пуще прежнего, а усталые глаза смотрели холодно. Горацио медленно оглядел его от беспорядочно всклокоченных волос до мокрых сапог, отметил почти зажившую тёмную рану на виске и перевязку под коленом, болезненно выпирающие ключицы и сухо натянувшуюся, как от долгой жажды, кожу на скулах, но не пошевелился, не сделал ни шага навстречу и не произнёс слов приветствия.       Они долго молча стояли лицом к лицу, разделённые тёмной комнатой. Принц глядел прямо, внимательно, испытующе, пытаясь понять, окончательно ли отвратил гнев от него Горацио, жива ли ещё римская верность, и тая собственную обиду за то, что принял как отступничество. Горацио мучительно разрывался между досадливой яростью на былую неумеренную жестокость принца, побуждающей его следовать голосу строгой совести и отстраниться, и горьким чувством вины за вспышку Асмодея, равняющей их в своих грехах. Мгновения тянулись медленно и невыносимо, раскалённые сомнением. Каждый из них хотел бы подойти ближе с объятиями и долгожданными словами утешения, но только тяжко отводил взгляд.       Наконец, Гамлет с сухим напряжённым смешком прошёл вглубь покоя, снял и отбросил плащ и невозмутимо уселся на край ложа — так, словно ничего не происходило с самого октября, словно он вернулся с утренней прогулки в низовьях реки, а не чудом возвратился из уготованной ему ловушки, два месяца промотавшись в одиночку по морям.       — Я знаю об Офелии, — без предисловий заявил он, сплетая на груди тонкие руки и хмурясь. — Я видел похорон и слышал слухи.       — Значит, вашу тень я различил, — Горацио убрал меч в ножны и положил его поперёк стола, но остался стоять. Он поджимал губы и казался принцу поразительно чужим, словно Гамлет в одночасье стал недостоин его сдержанных улыбок и размеренной заботы. — Давно вы здесь?       — Вторую ночь. На первую я говорил с могильщиком, узнал о погребенье утром и решил дождаться. Скверно в Эльсиноре, понял я, и скверно стойкому Горацио, — сквозь холод пробилась насмешка, но глаза его не потеплели, и Горацио не ответил на призыв.       — Вы верно рассудили, принц. Всё хуже, чем казалось мне.       Гамлет впился в него неподвижным, немигающим взглядом, — как у мёртвых птиц, — наклонился вперёд и спросил свистящим шёпотом:       — Ты говорил с ней ночью?.. Говорил?..       Бледное лицо Горацио на мгновение будто свело жестокой судорогой, а затем он вытянулся и каменно застыл.       — Говорил, милорд. Я в карауле был на западной стене, она пришла под полночь и была до крайней грани не в себе, её безумье горькое постигло — меня она сперва не видела и не узнала, и, верно, ей казалось, что Полоний жив и ранен, — он не смотрел на принца и говорил безукоризненно чётко, как солдат, докладывающий военачальнику. — Многословны были её речи, сплошь почти бессвязны, её снедала горечь и неистовые слёзы. Но были среди них и злые, острые слова. Жестокие, за глаза бьющие по вам и в глаза — по мне. Боль её была облачена в доспех угроз и лжи. И я… — он на мгновение запнулся, призывая всю свою выдержу, уже не единожды давшую слабину, силясь вновь собрать остов из стального крошева. — Я вышел из себя. Я поднял меч. Она бежала от меня и, по всему, бежала от Кронборга прочь. Порывы ветра доносили до меня её стенанье, по меньшей мере до рассвета она была ещё жива, но я не бросил пост и не пошёл за ней. Она затихла с первыми лучами, однако я её уже не видел и не знаю, что привело её ко смерти. Я… не уверен, что тому виной.       — Вышел из себя?.. — тихо переспросил Гамлет, так и застыв тощей хромой птицей.       Горацио отрывисто кивнул, но больше ничего не сказал. Принц помолчал, глядя на него с ледяной жалостью, с какой старый палач смотрит на скорбно терзающегося ученика, выпрямился и неожиданно звонко выговорил:       — Спутники мои мертвы. Едва уверился я в подозренье, как письма подменил, и их казнили до исхода января. Сам я не добрался до английских берегов и не уверился воочию в их смерти, но для сомнений нет причин. С моей подачи их постиг жестокий рок.       — Ваш путь теперь весь устлан трупами, милорд, — хрипло отозвался Горацио, но остро напряжённая линия его губ и плеч будто слегка дрогнула.       — Воистину же. Мертвецами, будто плитами, при каждом шаге спотыкаюсь я о них; куда бы ни пошёл, их чую смрад. Солёный ветер в море пах мне тленом, хлеб ложился в рот могильною землёй. И каждую секунду слышу ропот их, суд горький и увещеванья — твоя вина, твой крест, скорби! Но мне не жаль. Я снова бы прошёл сначала, и, волен будь переписать, сменил бы лишь одно — на этот раз достиг бы Англии.       Горацио медленно повернул голову, расслышав в голосе Гамлета оттенок прежней решимости — не ледяной, но горькой и отчаянной, и встретил взгляд чернёной стали и бледную улыбку.       — Я всё равно грешнее и темней тебя, мой милый, сколь не беги ты вслед, — насмешливо шепнул принц, сложив ладони рупором.       — Вовсе не повод для насмешек, принц, — отрезал Горацио, однако прямота его перестала походить на готовую переломиться иглу, и он, наконец, сел в кресло у стола.       — Если б я не смел насмешничать в таких делах, моё безумие бы вскоре перестало быть притворным.       Они снова замолчали, и теперь молчание было таким же усталым и горьким, как прежде, но они не казались друг другу чуждыми, а тишина не тяготила. Гамлет стянул вымокшие сапоги, отстегнул от пояса неудобные ножны и со вздохом вытянул ноги.       — Но это вряд ли всё, чем без меня жил Эльсинор, и вряд ли всё, над чем сгустились тучи, — сказал он затем. — Какие новости ещё? Город слишком болен для неё одной.       Горацио кивнул, скорбно хмурясь, но не отвёл взгляда и не оцепенел, и не было в его голосе ничего от бесстрастного солдата.       — Да, принц. Королева… День ото дня она хирела с вашего отплытия, а недели две тому слегла. Я, сколько мог, следил за ней, но ничего моих не вызывало подозрений. Думается мне, её сломило горе — для неё ведь так же смерть за смертью шла. По правде, весь Кронборг со дня на день ждёт страшных новостей. Мне жаль, милорд, что вас по возвращенье нежданные и горькие застали вести.       Гамлет бросил на него быстрый взгляд исподлобья и переплёл дрогнувшие пальцы — он, кажется, впервые по-настоящему занервничал и не знал, что сказать.        — Мне горько, да, — тихо выговорил он, — но что нежданные — увы. Не из пустого страха говорил я, отплывая. Он мне сказал, как будет, и я знал, что шанс спасти её ничтожно мал. Надежда на тебя была, но нет твоей вины в том, что ты не смог её сберечь — не столь ты всё же близок с ней, чтобы вхожим быть в её покои, а иначе улучить моменты постепенного убийства было невозможно.       Какое-то мгновение Горацио смотрел на него так, словно не услышал или не понял ни слова, а затем порывисто поднялся, утратив разом всё недолгое спокойствие.       — Вы знали!.. И заведомо оставили её на смерть!.. — он задохнулся от гнева, перевёл дыхание и заговорил вновь пугающе глухо. — Вы могли сказать ясней — хоть мне, хоть ей самой, или не плыть, ускорив приближение развязки и путь свой сократив. Что вы могли бы потерять, её спасая, и что теперь досталось вам за жизнь её?.. Возможность дольше тайну сохранить, отсрочить свой последний выход, получить из гроба или с трупа доказательство её убийства? Равноценно ли, милорд?.. Неужто и её судьба теперь вам безразлична?..       Гамлет дёрнулся, словно сперва был намерен вскочить напротив и яростно спорить, но остался на месте, понуро глядя снизу вверх.       — Что мог я сделать?.. — едва слышно выговорил он. — Остаться — верную несло бы смерть, он на предателей надеялся и только потому ничто другое не измыслил. Кто дал бы мне хоть малый шанс, что в раз другой он не наделал бы того, с чем я не смог бы сладить?.. А сказать — она бы не поверила, лишь после бы могла меня невольно выдать. А ты, мой милый, и тогда не смог бы большего, чем нынче. Я только верил — может, он ошибся…       Воинственно сжатые кулаки Горацио бессильно поникли и он хмуро кивнул.       — Вы, верно, правы, Гамлет. Но слишком горько это слышать, — он глубоко, медленно вздохнул и глянул прямо. — Что ещё я должен знать, чтоб впредь не допустить ошибок?       Глаза принца влажно блеснули, он встал, подступил вплотную и осторожно положил руку Римлянину на плечо.       — Лаэрт, я знаю, на пути и будет в Эльсиноре завтра днём, — сказал он. — Смерть сестры, столь своевременная нынче, в нём пробудит горький гнев, утихший с гибели отца, и что он станет делать, я не знаю. Однако слухи ходят, что ты с ней говорил, и он, быть может, с тобой увидеться захочет. Не будь суров, не бей ещё больней — мне жаль его.       — Своевременная, принц?.. — тихо переспросил Горацио. Он странно дёрнулся, но не отстранился. — Вы считаете, король к тому причастен?..       — Я не хочу напрасно обнадёживать тебя. Я не был там, не мне снимать твою вину — лишь мёртвые и боги знают точно, — прямой взгляд Гамлета был полон мягкой горечи. — Однако вероятным кажется мне умысел — сам посуди, не странно ли, что обессиленное горе облеклось угрозами, и пуще, что угрозы пали на тебя?.. Не возможно ли, что помутнённому сознанью дали пищу, а скорбному дерзанью — направленье?.. Но точно я не ведаю — всего лишь подозренье. Здесь, быть может, и напрасно я его черню, однако ты и этих слов не забывай — не знаю ведь, как сложится всё дальше.       — Не забуду и сделаю всё, что смогу, милорд.       — Я, как никогда, признателен, — прошептал Гамлет, трепетно сжав пальцы. Он, кажется, хотел добавить что-то ещё, но их обоих заставил вздрогнуть и отступить осторожный стук в дверь.       — Ваше высочество?.. Вы здесь?.. Милорд?.. — окликнул тихий голос.       «Марцелл», — одними губами шепнул Горацио, вопросительно кивнув на запертые ставнями окна.       — Я не смогу, измотан чересчур дорогой, — сокрушённо отозвался Гамлет. — Да и скрываться поздно. А жаль, моё прибытье до поры должно было остаться в тайне. Но что ж…       Он поспешно обулся и отпер дверь.       — Доброй ночи.       — Доброй ночи, принц, — Марцелл почтительно склонил голову, а затем тепло улыбнулся. — Я рад вас видеть в здравии, милорд.       — Взаимно, добрый друг. С чем ты пришёл?       — Королева вас зовёт, всем, что ещё вам любо в этом мире, просит к ней прийти, — Марцелл понизил голос. — Она совсем плоха, милорд. Боится, не протянет до утра. И если это предсмертным станет пожеланьем, я с ней прошу — идите к королеве.       — Я пойду, будь даже не предсмертным. Теперь пойду.       Гамлет бросил сомневающийся взгляд на своё оружие на кровати, но не вернулся за ним и вышел, не до конца притворив дверь.       Римлянин вновь остался один в смутной полутьме, и на мгновение ему показалось, что явление принца ему тоже нашептал Асмодей, но голоса во мраке стихли.       В королевских покоях было тихо, сумрачно и душно. В дальнем углу жарко пылал камин, полный дров, но не было ни свеч, ни факелов. Кругом царил беспорядок, кресла и пол устилали вперемешку книги и свитки, которые Гертруда ещё недавно читала, пытаясь занять время, и тяжёлые одежды, которые она измождённо сбрасывала, едва вернувшись к себе после вынужденных выходов. Горько пахло настойками, которыми её пытались лечить, воздух застоялся и ссохся. На заваленном подушками ложе в тени угадывался неподвижный силуэт.       Марцелл тихо затворил за принцем дверь и остался снаружи на часах. Гамлет сперва скованно застыл, глядя на ложе с нескрываемым ужасом, а затем медленно пошёл вперёд, замирая на каждом шагу.       Заслышав его, Гертруда приподнялась над подушками, но тут же упала обратно. Лицо её было ужасающе сине-багровым, опухшим и покрытым холодной испариной, она дышала хрипло, с присвистом и непомерным усилием, и непрерывно мелко дрожала — королеву донимал жар.       — Гамлет, милый, как я рада, что ты здесь, — она не шептала, но её голос был еле слышен и прерывался на каждом слоге.       — Я так же рад, — принц осторожно опустился у её кровати на одно колено. Вблизи отчётливо ощущалось, как пашит жаром её тело, а зрачки казались огромными, как у совы, и зыбко бездонными, как вихри водоворотов на самой глубине. — Я знаю, ты ждала не раньше осени, но до осени никак нельзя.       Гертруда, к его изумлению, понимающе кивнула.       — До осени ты б всюду опоздал. Да и теперь — во многом. Я вот-вот умру, уж чую, как немеет тело, и дышать становится всё тяжелей. Я молилась в полночь, и с тех пор готова, однако умирать, с тобой не повидавшись, было б горько. Я не хочу с собой нести гнев и обиды.       — Их нет давно, — тихо отозвался Гамлет. — Ты невесомой и святой уйдёшь.       Гертруда натужно улыбнулась и надолго закашлялась. Её то и дело сотрясали судороги, пока ещё краткие. Как только кашель утих, королева заговорила снова, ухватив Гамлета за запястье и явно торопясь.       — Безмерно мне отрадна встреча, но не только для того тебя я позвала. Понятно по всему, что ты вернулся тайно с каким-то умыслом своим, но знай, что видели, как ты входил в Кронборг заброшенной тропой от моря. И, думается, важно для тебя, что знает и король.       Принц вздрогнул и нервно оглянулся, словно ждал, что Клавдий уже здесь.       — Когда пришёл Марцелл, я понял, что замечен был, но от души надеялся, что знаешь только ты, — прошептал он. — Теперь, и вправду, должен буду поспешить.       — Спеши, но береги себя, за мною рано. Чтоб смог себя ты уберечь, ещё скажу — Лаэрт без малого добрался и прибудет завтра. Он в путь отправился ещё с известия о гибели отца, но его надолго задержала непогода. Он и теперь пылает гневом и потребует возмездья. Берегись.       Гамлет остро сощурился, но больше ничем не показал, что знал это и прежде, только благодарно наклонил голову.       — Ты дважды, может быть, меня спасла, — проникновенно сказал он.       Королева снова попыталась улыбнуться, но не смогла, только сильней впилась в руку Гамлета и выгнулась дугой в новом приступе судорог. Принц поморщился, но не отодвинулся, придерживая её свободной рукой за плечо.       На этот раз Гертруда долго не могла заговорить снова, а когда сумела, больше хрипела, чем говорила, не сводя с сына полных боли глаз.       — В третий не спасу, но ты и это должен знать. Когда Офелию из моря на закате принесли в часовню, я видела её, и разглядела: рану поперёк груди и страшные следы на шее. Она была вся синей, но они, багровые, опухшие, виднелись ясно. Король сказал, её несло по дну реки и било в камни…       Она тонко вскрикнула, забилась снова, давясь слюной и пеной, глаза её закатывались, в белках лопнули жилки. А затем вдруг замерла, и ясно глянула на принца.       — Не знаю, что бы это значило, — горько прошептала она, и затихла. Пальцы, в кровь разодравшие руку Гамлета у локтя, разжались.       Принц оцепенел над ней, не сводя невидящего взгляда с мокрого лба и сжимая обмякшее плечо, с которого ещё не спал жар. Драгоценные минуты уходили в скорбной тишине и ломкой слабости, которых давно не должно было быть. Наконец, принц зло закусил губу и поднялся.       — Это горше, чем казалось мне, — глухо пробормотал он. — Невыносимо. Как рад я, что вот-вот всему конец…       Он выжидающе взглянул на дверь, но Марцелл то ли ничего не услышал, то ли решил не вмешиваться, как нельзя удачней оставив его одного. Гамлет склонился и в сдержанном прощании коснулся губами опухших пальцев.       — В последний раз прости за то, что должен сделать, — тихо выговорил он. — Будь я чуть живей, мне было б тошно, но с этих пор едва не сотню раз садилось солнце.       Он глубоко вздохнул, закатал манжеты рукавов и быстро обыскал ложе, уверенно шаря среди подушек и перин цепкими тонкими пальцами. Выпрямившись, он держал в руках маленький, наглухо запечатанный пузырёк.       — Как я и думал, — прошептал он, не сводя глаз с пузырька и лихорадочно раскрасневшись. — Но вскрывать нельзя, лишь завтра я узнаю точно. А до того — во тьму иду наощупь, — он спрятал пузырёк за пазуху и, больше не оглянувшись, вышел.       Марцелл в смущении стоял поодаль, усердно вглядываясь во тьму коридора, но тут же подошёл к принцу и в странном неловком жесте сложил руки на груди.       — Она мертва, — кратко ответил Гамлет на незаданный вопрос. — Тому едва ли четверть часа. Марцелл отшатнулся, как будто ещё можно было ждать чего-то другого, и скорбно склонил голову, как будто ничего другого не ждал.       — Упокой господи её душу, — пробормотал он, и с сомнением взглянул на принца. — Но, верно, мы должны сказать? Поведать королю?       Гамлет ответил не сразу, погрузившись в напряжённые раздумья и невольно подняв руку туда, где лежала склянка.       — Да, — медленно кивнул он, наконец. — Он должен знать сейчас же. Где он?       — В часовне, принц. Он нынче там проводит кряду несколько часов.       — Стало быть, впустую тратит время. Что ж, иди к нему. Но — слушай! — скажешь так, как я тебе сейчас, — принц ухватил Марцелла за руку, приблизился почти вплотную и заговорил тихо и веско. — Ты был с полуночи, здесь, у дверей, на случай, если королева позовёт. Ты слышал скрип, но думал, что она ворочалась в бессоннице. Затем раздался крик, и ты стучал, но не было ответа, тогда вошёл и понял, что она мертва. Обо мне — ни слова! Не звала она меня, а отослала всех из прихоти, став перед смертью капризной и чудной. Если спросит прямо — ничего не знаешь. Запомни главное — меня в покоях не было.       — Как скажете, милорд, — кивнул Марцелл, и в голосе его не было ни толики удивления.       — Благодарю, мой друг.       Марцелл слегка склонил голову и поспешно удалился — до часовни было далеко. Гамлет на мгновение замешкался, а затем побрёл обратно. Ему чудилось, вокруг него медленно смыкается железная дева, а из груди вместо крика и крови горькими волнами сочится всепожирающая пустота; но он не останавливался, а его сердцебиение было удивительно ровным.       В ожидании принца Горацио беспокойно мерил шагами комнату. Ледяная хватка на его горле ослабла, а груз, неделю за неделей нестерпимой тяжестью лежащий на плечах, полегчал едва не в половину, но звуки ночного замка по-прежнему казались ему угрожающими. Ему отчаянно хотелось запереть дверь, но теперь это означало бы отрезать Гамлета во враждебной тьме снаружи, и Римлянин продолжал нервно маршировать от стены к стене.       В тревоге за принца мгновения казались ему исступлённо тягучими, но прошло, должно быть, не больше нескольких минут, когда за дверью снова послышались шаги. Горацио остановился и облегчённо выдохнул.       — Милорд, я рад, что вы… — мягко начал он.       И осёкся. Лаэрт, замешкавшийся на пороге, насмешливо фыркнул и вошёл, не дожидаясь приглашения. Движения его были отрывистыми и смазанными; он был страшно бледен и казался тяжело больным. Глядя на него, Римлянин вспомнил слова Гамлета и безоговорочно признал их правоту — сломленный горем, Лаэрт был не в себе.       — Доброй ночи, — осторожно произнёс Горацио, встревоженно наблюдая за гостем.       Лаэрт остановился, не сводя с него глаз. Его взгляд был полон горькой, отчаянной ярости, делающей его поразительно похожим на принца, каким тот предстал в ноябре, однако же вполне ясен и твёрд. В нём не было ни толики бессильного, стенающего безумия Офелии, только палящая, застящая глаза ненависть. Та же, которая толкнула Гамлета на эшафот и в ад.       — Где принц? — хрипло выговорил Лаэрт.       — Его в Кронборге нет — тому два месяца почти, как он отправлен в Англию, — сдержанно ответил Горацио, заколебавшись едва на какое-то мгновение.       — К чёрту это! — рявкнул Лаэрт, угрожающе шагнув вперёд. — Я две недели шёл за ним, и знаю, он на днях добрался в Эльсинор! Он нынче здесь быть должен!       Горацио отступил ровно на один чеканный шаг.       — Послушайте, Лаэрт, — мягко проговорил он, — того, о чём вы говорите, я не слышал. Я больше прочих принца жду, и, будь он здесь, я знал бы это.       — О, ты бы знал?! — Лаэрт издал едкий, срывающийся смешок, вцепился ему в плечо и развернул лицом к кровати. — Я прежде видел эти ножны — они пылились над столом, пока принц в Виттенберге предавался праздности! Скажешь, не его?!       Горацио твёрдо отвёл его руку, взяв за запястье, но промолчал.       — Значит, — резко продолжил Лаэрт, отдёрнув ладонь, — Гамлет в замке. И потому я спрашиваю вновь — где принц?       Римлянин несколько секунд молчал, глядя на яростный прищур и горькую бледность. Лаэрт говорил с ним точно так, как Гамлет — с Розенкранцом, Гильденстерном или Полонием. С теми, кого считал виновными и лживыми. Недостойными.       — Зачем вам это? — медленно произнёс он наконец. — Принц нынче не в себе, вы вряд ли от него добьётесь толку. Он подкошен давним горем, мнителен, гневлив и нетерпим. Готов на то, о чём бы прежде не подумал, а после сам себя жестоко клянёт за каждый шаг.       — Я, стало быть, его кривое зеркало? — ядовито осведомился Лаэрт, и в глубине его глаз появилось новое выражение, холодное и собранное. Он стремительно метнулся назад, и через какое-то мгновение в грудь Римлянину упёрлось остриё его собственного меча. — Мне всё равно. Я не питаю жалости к нему, и пуще эти речи — о нём, как обо мне, — меня смутить не в силах. Я с громогласным кличем бы пошёл, к нему взывая, и так бы разыскал его, но должен с ним сквитаться прежде, чем мне помешают. А узнав, зачем я в тайне здесь, так будет непременно. Оттого я должен подстеречь, во тьме таясь.       — Но ведь это значит, — тихо отозвался Горацио, — что мне довольно шум поднять с тем, чтоб сюда сбежались. И ты бессилен будешь.       У бледных губ Лаэрта залегла безжалостная складка.       — Шум поднять и выдать принца, прибывшего в секрете? — саркастично уточнил он. — Иначе для чего ты отрицал его присутствие тогда, когда я мог за миг увидеть ложь?       — А сказав, где он, я обреку его на смерть, — холодно закончил Горацио. Он выпрямился, насколько позволял клинок, не испытывая больше сомнений, только усталую горечь, и впервые столь остро понимая Гамлета. — Но есть и третий путь, ведь так?       — Быть может, есть, — едва слышно отозвался Лаэрт, и окончательно помертвел.       Они пришли в движение одновременно. Лаэрт ударил по широкой дуге, тяжело и сокрушительно, но медленно; Римлянин пригнулся и бросился назад. Полуторный меч просвистел за спиной и едва-едва по касательной задел, Горацио ощутил, как остриё вспороло кожу под лопатками, и грудью упал на ложе. Пальцы ощупью коснулись холодной стали.       Лаэрт позади шумно вздохнул, что-то неразборчиво забормотал и замахнулся снова.       Римлянин на долю секунды замер, силясь сглотнуть колючий ком в горле, вцепился в рукоять меча принца и ударил снизу вверх, стоя на коленях.       Клинок глубоко вонзился в грудь. Лаэрт покачнулся и захрипел, выронив меч и мучительно протягивая руки, однако взгляд его был спокоен и светел.       — Благословенен будь, — выдохнул он.       И рухнул.       Когда вернулся Гамлет, Горацио всё ещё стоял на коленях у трупа Лаэрта, и лицо его скорбно застыло, а чёрный котт на спине насквозь пропитался кровью. В который раз услышав шаги, он схватился за меч, обронённый помертвевшей рукой Лаэрта, но не было в нём ни решимости, ни сил для новой схватки; случись в этот миг нападение, Римлянин пал бы равнодушно и тихо, так и не нанеся ни одного удара.       Принц появился в комнате поспешно, с той судорожной быстротой, с какой смертельно уставший человек из последних сил спешит на отдых, но тут же замер, предупреждающе вскинул руки и остановился в ярком пятне света, позволяя себя рассмотреть и узнать. Он медленно оглядел мучнисто белое лицо Лаэрта, собственный меч в его груди, размашистую рану Римлянина, и на его впалых щеках вспыхнули лихорадочные красные пятна — от неожиданности принца бросило в жар. Какое-то краткое мгновение он казался ошеломлённым и растерянным, словно сбившись с ожесточённо целеустремлённого шага и ощутив под ногой пустоту, но молниеносно взял себя в руки, стремительно приблизился и схватил Горацио за плечо, одним жестом приводя в чувство.       — Что здесь произошло? — отрывисто осведомился Гамлет.       Несколько секунд Римлянин молчал, не сводя с него заледеневшего взгляда, а затем глухо, свистяще вздохнул и кратко ответил:       — Он гибели искал. Пришёл, чтоб пасть от рук чужих, заранее назначив палачей, и сделал всё, чтоб я им стал, — он вновь замолчал, обхватил запястье принца, вынуждая склониться к нему, и закончил, тихо и чётко, так, словно это одно объясняло всё разом: — Он ждал удара и молился, принц. Молился.       — О, вот как он решил… — Гамлет опустился на колени рядом, с горьким трепетом коснувшись мёртвой щеки Лаэрта. — Мне думалось, он изберёт путь ярости и мести, но, по всему, его сильней скосили горести, упавшие на плечи. Быть может, так спокойней и светлей…       Он на миг зажмурился, во второй раз за эту ночь прощаясь, и взглянул прямо и остро.       — Что ж, Горацио, ты стал ему не палачом, но избавителем, не прибавляй его к своим грехам. Его судьба, в конец концов, не многим хуже наших — мы на рассвете так же можем быть мертвы.       Горацио медленно поднялся, вложил меч в ножны и выпрямился.       — Наш путь уже окончен, принц? — спокойно спросил он. — Что нам отмеряло последние шаги?       — Ты истинный солдат, Горацио, — Гамлет без тени улыбки отступил и извлёк ребристый пузырёк тёмного стекла, заполненный наполовину. — Эльсинор давно оставлен чудесами, и мать моя скончалась на моих глазах. Если не считать её души ушедшей, я один остался в комнате, и это отыскал среди перин. Ты видишь — королевская печать на пробке, и я уверен, здесь тот яд, каким король по капле мать травил с момента моего отъезда.       Римлянин не дрогнул и ничего не сказал о королеве — на пороге последней битвы уже не жалеют о павших, — только хмуро переспросил:       — Вы уверены, мой принц?..       — Уверен, но не знаю точно, — легко признал Гамлет. — Я не могу сорвать печать, иначе Клавдий скажет, что я сам наполнил склянку, и прахом опадёт мой шанс его изобличить… Но ты, и верно, ведаешь не всё.       Он за руку увлёк Горацио на край ложа, опустился рядом, так близко, что они соприкасались локтями и бёдрами, и заговорил так же веско, как несколько минут назад с Марцеллом, но много теплее:       — Я иду теперь на риск, какого не бывало прежде, риск, открытый для всех глаз вокруг, дающий только два исхода: я всё свершу, что должен был, и стану вновь свободным, или умру. Сейчас же, милый мой, таков расклад: я вернулся тайно, но король осведомлён. Теперь суди — он знает, что я спасся, знает, что я в замке, но подробности не скоро до него дойдут. Нынче ночью он ушёл в часовню, выжидая шага моего, ведь невдомёк ему, с чем я вернулся и сколько мне известно. Однако вскоре Клавдий возвратится. Что он найдёт? Почившую Гертруду и пропавший пузырёк. Значит, я был там, с ней говорил и знаю, что искать — иначе бы к чему я шарил по кровати и забрал какой-то пузырёк? Тут короля охватит страх, и он захочет разом всё решить. Чего же проще, ведь я сам явился в тайне — кто знает, что я здесь? Гертруда, но она мертва, Марцелл, но я велел ему молчать, пусть Клавдий думает, что я проник в покои без ведома его. А тех, кто видел, как я шёл от моря, можно убедить, что лица они во тьме не разглядели, и то был кто-нибудь другой. Тем более, когда принц Гамлет так и не вернётся с Альбиона.       Какое-то время Горацио молчал, тщательно взвешивая всё сказанное, а затем задал единственный вопрос, показавшийся ему важным:       — Вы вправду думаете, принц, что он предпримет новую попытку? Этой ночью?       — Да. То для него последний шанс, ведь он не знает, что я буду делать утром, когда скрываться станет тяжелей. Много проще самому сейчас явиться, расправиться со мной и тело скрыть, или отправить подлецов таких, как те, что пали в Англии.       Римлянин крепко сжал ладонь принца обеими руками, но тон по-прежнему был сух и деловит:       — Что ж, мне ясно с королём. Что станем делать мы?       — Укроемся до самого рассвета, а после я прилюдно обвиню его, поставив жизнь свою на кон, — Гамлет говорил так легко, словно речь шла о дружеском пари, щурясь, ребячливо покачивая ногой, но взгляд его был совершенно больным, а сухие губы то и дело судорожно сжимались. — Я только думал над предлогом, чтоб собрать весь двор — одно моё веленье нынче не имеет веса, но теперь всё проще некуда — они найдут Лаэрта у меня в покоях, пронзённого моим мечом, и утром соберутся, чтоб обвинить меня. И я явлюсь, а дальше… проще некуда.       Упала долгая, холодная тишина. Римлянин отчаянно вцеплялся в руку Гамлета, в его болезненно напрягшемся лице отчётливо читалось желание увести, не пустить, не позволить рисковать, заведомо пасть самому, лишь бы сберечь принца, но он так ничего и не сказал об этом, только разжал пальцы, поднялся и твёрдо выпрямился.       — Мы можем переждать в моих покоях, пока они не явятся сюда, а после до утра оставить Эльсинор.