Min Hamlet

Украдкой время с тонким мастерством Волшебный праздник создает для глаз. И то же время в беге круговом Уносит все, что радовало нас. Часов и дней безудержный поток Уводит лето в сумрак зимних дней, Где нет листвы, застыл в деревьях сок, Земля мертва и белый плащ на ней. Сонет 5 Любовь — мой грех, и гнев твой справедлив. Ты не прощаешь моего порока. Но, наши преступления сравнив, Моей любви не бросишь ты упрека. Сонет 142 Любовь — недуг. Моя душа больна Томительной, неутолимой жаждой. Того же яда требует она, Который отравил ее однажды. Сонет 147

      Угли в камине едва тлели, тьма густела в комнате. Горацио сонно щурился, глядя в камин и потягивая вино.       Гамлет тяжело уронил голову на руки, содрогнувшись всем телом. Голос его звучал глухо.       — О, боже мой, Горацио, как мы до этого дошли?.. — тихо, будто через силу выговорил он, глядя перед собою остановившимся невидящим взглядом.       Горацио покосился на него, будто даже с сожалением.       — О чём вы, принц?       — Мне кажется, в моей душе совсем нет места для любви, ушло, померкло, всё взялось кровавой коркой… И день, и ночь, сомнением терзаясь, сходя с ума от гибельной тоски, мне страшно так, как если бы вокруг была лишь пустота… Всё серым выдается и, мне кажется, я слепну…       Горацио успокаивающе положил руку ему на плечо.       — Вы просто слишком много выпили, мой принц, и только, вы не привычны к этому… Вам бы заснуть.       — Я почти не пил, Горацио! — пылко возразил Гамлет, его глаза сверкнули яростью и обидой.       — Пусть так, но прежде вы не пили вовсе, — мягко настаивал тот.       Гамлет на мгновение застыл, разглядывая друга почти удивленно, словно раньше ему этого в голову не приходило.       — Быть может, ты и прав, — отчего-то побледнев, признал он. — До чего я низко пал, помыслить страшно… Как думаешь, Горацио, что он сказал бы, если б знал?.. — сбивчивым шёпотом добавил он, и глаза его широко раскрылись.       Горацио взглянул на него едва не с жалостью.       — Он понял бы вас, принц, — уверенно произнес он, — я всей душой уверен, понял. Что может быть прекрасней сердечного порыва и верности любви? Не это ль вы сказали в Виттенберге?..       — То было бесконечно давно, Горацио, — отмахнулся Гамлет, однако ж, глаза его просветлели. — С того дня моя жизнь успела перевернуться едва не трижды и разлететься вдребезги, а сам я, кажется, погиб в её руинах… Ты ль помнишь ещё, как там, давно, светило солнце, какой благословенной тишиной объят был берег, а ветер холоден был и свеж, резвясь в своём беспардонном веселье, молодо, по-девичьи?.. Ты помнишь, я впервые был с тобою откровенен?..       — Вы сказали, что боитесь простуды, а мои глаза бывают слишком холодны, — добавил Горацио, чуть улыбнувшись.       — Какая, к чёрту, разница? — Гамлет в воодушевлении вскочил с кресла, размашисто жестикулируя. Его бледное лицо раскраснелось, глаза сияли. — Там не боялось своего света само солнце, и оттого оно горело в сотню раз ярче, чем любое другое! Если помнишь ты, Горацио, оно сумело зажечь и твои глаза, в которых не гостило до той блаженной секунды на берегу Эльбы ни разу… А здесь, о, боже правый, хоть сотню белых солнц, и ни одно из них не будет тем, что так давно светило в небе Виттенберга…       … День выдался солнечным, лёгким, истинно весенним, но здесь, вдалеке от обоих мостов, рынка, площадей, берег пустовал, лишь одинокая фигура виднелась на изумрудном склоне, неподвижная и молчаливая. Мало ли кому взбрело в голову сюда забраться, мало ли чьё сердце возжелало уединения и благостной тишины в этот час?.. Однако вовсе не так. Фигура была вполне себе узнаваема, и это приводило в настоящее изумление.       — Доброго вам дня, мой принц! — окликнул Горацио, приблизившись. — Позвольте мне нарушить ваш покой.       Гамлет обернулся, слегка улыбнулся, раскрытой ладонью заслоняя глаза от солнца и разглядывая подошедшего.       — О, Горацио, как громко сказано — покой! За тот час, что я здесь, ты едва не дюжинный знакомец! Однако твоему обществу я рад, как ничьему другому, и никогда не откажусь от него.       — Благодарю вас, принц. — Горацио опустился рядом. — Отчего ж вы здесь один? Мы все были уверены, что вы сегодня предпочтёте посетить театр.       — О, нет, нет, только не сегодня! — со смехом отозвался принц. — Сегодня я слишком занят своими мыслями, чтоб отвлекаться на чужие!       Он замолчал, глядя вниз, на реку.       — О любви сказано уже слишком много, верно, Горацио?.. Каждый, кто способен говорить, мелет языком, но никто так ничего не и добился, она всё так же высшая тайна души, наполняющая бытие смыслом… Может быть и грешной, и святою, может поражать уродством, но чаще греет красотою…       — Что угодно может стать уродливым и грешным, мой принц, под гнётом обстоятельств, — на мгновение задумавшись, возразил Горацио, — и так, само по себе недостойное деяние, требующее осуждения, может вознестись до святого и прекрасного.       Гамлет взглянул на него в упор, пристально сощурившись.       — Ты вправду так считаешь, друг мой? — резко спросил он.       — Разумеется, мой принц. — Каковой же должна быть любовь, чтоб называться святой?..       — Такой, какой не осуждает бог, — простодушно отозвался Горацио.       Гамлет досадливо фыркнул, помрачнев.       — А если осуждает, если осуждает, Горацио? Осуждает, запрещает, называет развратом и дьявольщиной? Что, что тогда, Горацио?..       Тот нахмурился, в глазах мелькнула настороженность, но переспрашивать не стал.       — Такой любви не дано право жить, — твердо заявил он. — Её не должно быть, как не должно быть чумы! Если же чума пришла, её должно искоренять, а не лелеять.       — Но почему, Горацио?! — воскликнул Гамлет почти с отчаяньем. — Почему так строго?.. Если это не предательство, если сердце и жизнь прежде никому не принадлежали, живому ли, мёртвому ли, отчего так жестоко? Отчего, рубя с плеча, губить душу, увязшую в трясине ненароком?.. Как думаешь, Горацио?..       — Тогда душу стоит спасти из трясины, если сама не в силах, только и всего, и это дело священника и господа, — пожал плечами Горацио. — Но зачем вам мучить душу лишними сомнениями, а голову забивать лишними мыслями? Разговор ведь не о вас, так о ком же?       Гамлет, отвернувшись, какое-то мгновение ещё молчал, нервно теребя манжеты камзола, потом, не выдержав, вскочил, выглядя одновременно злым и смущённым.       — Прости, мой друг, я вынужден откланяться и удалиться.       — Я обидел вас, мой принц?.. — осведомился Горацио.       — О, нет, ни в коем случае! Виной всему моё слабое здоровье! В это время года, знаешь ли, вредно подолгу сидеть на сырой земле и смотреть кому-нибудь в глаза, можно замёрзнуть и простудиться. А это, знаешь ли, страшней чумы!       Он кивнул в знак прощания и поспешно удалился.       Уже вечерело, и на Виттенбергской площади было людно. Пёстрая толпа сновала меж палаток, оживлённо гудела. Большую её часть, как водится, составляли студенты Виттенбергского университета, будучи много бодрее и шумнее прочих.       Был здесь, разумеется, и Датский принц, в яркой одежде, весел, окружён компанией университетских друзей и городских знакомцев.       Горацио тяжело вздохнул и направился прямиком к нему, с трудом пробираясь сквозь толпу.       — Доброго вечера, принц.       Гамлет вздрогнул от неожиданности, и тут же расплылся в улыбке (куда только девалась вчерашняя задумчивость и тяжесть взора?), глаза его лукаво заблестели.       — Ох, Горацио, разве ж это пристойно, подкрадываться со спины! — он хлопнул друга по плечу и расхохотался. — Но ты, должно быть, прекрасный охотник и дичь сама идёт к тебе в руки!       — О, нет, мой принц, на такого зверя я охотиться не стал бы. Какой же смысл?       — Ты благороден, друг Горацио! Каковым же должен быть зверь, чтобы заинтересовать тебя и ждать охоты? — принц явно бравировал, но взгляд его стал цепким.       — Охота должна быть заведомо тяжёлой и долгой, мой принц, — Горацио приноровился к шагу, и они оба неспешно двигались по площади, отстав от компании. — Однако ж, я вовсе не об этом. Вчера, мой принц, признаюсь, вы привели меня в настоящее смятение и смутили своими речами, но совершенно не дали понимания. О чём же вы говорили, милорд?       — Ох, Горацио, ты придаёшь тому значенье? — с беспечным удивлением воскликнул принц, небрежно отмахнувшись. — Забудь, мой друг! Праздное любопытство, и ничего больше! Ты застал меня в момент, когда на душу мою воздействовало великолепие окружающего мира и терпкий ветер весны, так легко населяющий сердце удивительными и чуждыми чувствами и притупляющий разум! Это не стоит внимания, дорогой друг!       — Нет, мой принц, — деликатно, но твёрдо возразил Горацио, — мне вовсе так не показалось. Вы, сдалось мне, жаждали именно моего ответа, а раздумье ваше и «праздный интерес» мучили и населяли тяжестью именно вашу душу.       Гамлет перестал улыбаться, окинув друга мрачным взглядом.       — Ты, друг Горацио, прекрасный охотник, но плохой собеседник. Поверь мне, не стоит столь близко к сердцу принимать всё, что слышишь, это сыграет с тобой исключительно злую шутку. Брось, наконец, свою серьёзность, полно же тебе хмуриться! Нынче прекрасный вечер и доброе солнце, и твои дорогие друзья ждут тебя, неужто ты предпочтёшь остаться со своими беспочвенными измышлениями и подозрениями наедине?..       Горацио остановился, устремив на Гамлета взгляд острый и проницательный, и проговорил, медленно и задумчиво:       — Отчего вы мне не доверяете, милорд? Я в себе дал повод усомниться?       — Ни в коем случае, Горацио! Откуда лишь такие мысли?       — Вы всё лукавите, милорд, смеётесь самым ядовитым смехом, в беспечной хладности своей, как будто я ваш злейший враг, подло жаждущий разбить вам сердце. Вы знаете меня не первый год, однако, до сих пор лишь ненароком, поддавшись откровению порыва, обнажаете истинную глубину своего чувства и тяжесть волнующей мысли. Не дай бог мне быть настойчивым, милорд, но всё же: вы сомневаетесь во мне? Чего боитесь вы, мой принц?..       Какое-то мгновение Гамлет молчал, явно борясь с нахлынувшими чувствами и желанием разговора начистоту, стараясь сдержаться, — и не смог.       — Больше всего, мой милый друг, я боюсь себя, глубинных тайн своей души и неосознанных её порывов, столь сильных и столь легко выходящих из-под контроля. Меня пугает сила моих собственных чувств, срывающихся внезапным и неистовым штормом, меня приводит в ужас то, сколь же они противоречивы… — он говорил быстро, поспешно и сбивчиво, нервничая. — О, боже мой, Горацио, если бы ты знал, какие мысли порою приходят мне в голову в мгновения легкомысленного необузданного озорства! Ей-богу, если б ты слышал их, хоть единожды, ты бы больше не взглянул мне в глаза и не молвил ко мне ни слова, желая только забыть моё имя и мой облик! О, если бы ты знал! Весь ужас и вся жестокость бытия, в самых мерзостных своих проявлениях, не напугали бы меня так, как пугают эти шальные мысли, отравляющие мой мозг и заставляющие сомневаться в его здравости…       Горацио отвёл взгляд, не выдержав пламенного взора принца, едва не в смущении, ошеломлённый его вспышкой откровения.       — Я всё больше боюсь собственного веселья, ибо именно оно пробуждает во мне эти чуждые и пугающие желания, а деться мне от них некуда, я и священника хотел бы оградить от подобных речей и не открывать ему всех уголков моей души… Я бы и от господа желал скрыть их, но это, к моему ужасу и стыду, так же невозможно, как забыть их… — продолжал Гамлет, уже не глядя на друга. — Я не знаю, что наполняет мою душу большей тяжестью и страхом собственных чувств — божье осуждение или та отверженность, что я могу снискать от тебя… Но и молчать я больше не могу, Горацио! Мне кажется, будь краткий миг ещё молчанья — я б в скорости утратил разум! — он схватил руку Горацио, обеими ладонями прижал её к своей груди, проникновенно заглянув в глаза. — Я сердце отдаю на суд души и совести твоей! Прими его, прими души моей честнейшие порывы, пусть как они черны и грешны! Прими любви моей безумной заверенье, змеёй исподтишка сразившей душу и ядом горьким выжегшей её!.. Я готов поклясться в вечной верности тебе, мой милый друг, и твой любимый образ в душе забрать в небытие, когда настанет час, а до того принадлежать тебе, и лишь тебе, Горацио! Суди, суди, мой милый друг, и сколь угодно строг будь, о, сколь угодно строг, но положись на глас души, впервые пренебрёгши разум, и пусть не будет он, святой, жесток…       Он отпустил ладонь друга, отступил на шаг, с долгим вздохом облегчения и искренней светлой улыбкой.       — О, Горацио, я несказанно рад, с моей души был сброшен груз молчанья, и не было мне так легко в последние недели, как теперь! Пойдём же, друг Горацио, и пусть весенний ветер даст нам крылья!..       В тихий, холодный предрассветный час, когда небо ещё темнело в глубокой синеве, город блаженно спал, а густой и терпкий ночной воздух хотелось пить, будто хорошее вино, Горацио медленно шёл вдоль берега, вглядываясь в темноту внизу и рассеянно улыбаясь. Глаза его, привычно бесстрастные и блёклые, стали едва не лукавыми.       Он остановился у тропки, ведущей вниз, сощурился внимательно и добродушно.       — Неужто вы, мой принц? И снова здесь?       Гамлет мягко повёл плечами, не обернувшись.       — Моя душа, измотанная прежним днём, не знала нынче в ночь покоя, в бессонницу сухую облеклась усталость, а что же исцеляет лучше лунной молчаливой ночи?.. Удивительней, мой милый друг, другое, — в его голосе явно послышалась насмешка, — что ты, при всей любви своей к уюту, ни разу не застигнутый бессонницей, тревогой злой и чувств безумным шквалом, пожертвовал теплом покоя своего и отдыхом ночного сна, ради того, чтобы дойти до берега пустынного разлившейся реки. Ты не находишь это странным?       — Отнюдь, мой принц, — с усмешкой отозвался Горацио, спускаясь к самой воде, где сидел принц. — Лукавить не по мне и я скажу — я вас искал.       Гамлет тихонько рассмеялся, взмахнул рукой в широком приглашающем жесте.       — Сядь со мной, Горацио! — в каком-то странном воодушевлении он обхватил друга холодной дрожащей рукой за плечи. — Ближе сядь! И погляди: просторно здесь, в покое тихом вод, и цветом глаз твоих тут небо полно, а ветра сколько! Хоть сколько жить, а не вкусить и крохи! Им хочется дышать, и чтобы сладким был он, сладким, как нектар!..       — Я вижу, принц, — мягко остановил его Горацио.       Гамлет искоса взглянул на него, оставив восторженные возгласы и опустив руку.       — А знаешь ты, что делает его таким сладким?.. — тихо спросил он.       — Боюсь, что знаю, принц, — так же тихо отозвался Горацио, глядя на него абсолютно серьёзно.       — Нам дано его так мало, друг! Порою кажется мне, слишком мало… Участь этой сладости — глоток, дразнящий горло терпкостью и пропадающий затем в безжалостной пучине времени… Едва почувствовав его — расстаться, уж не глупо ли?.. А главное, мой друг, совсем иное: каким бы ни был он тебе, что ни вкусил бы, горечь или сладость, то будет тот же крошечный глоток… Так мало времени… — он тяжело вздохнул, устало проведя кончиками пальцев по глазам. — Я нынче утром видел… Там, на площади, у рынка, в час, когда густа уже толпа — он был меня ещё моложе, быть может, даже не отрок… Его взяла дурная смерть, когда он толком ветра не глотнул, ни горечи, ни сладости его… Как мало времени, о, боже!.. — принц сильнее сжал пальцы на плече Горацио. — Неужто тот глоток, короткий, мимолётный, не достоин быть нам сладким?.. Уж не глупость ли, скажи, в мгновенный буйный сполох, дающий миг полёта и свободы, имея тысячи возможностей и сил, от него глаза ладонью закрывать и добровольно забиваться в угол?.. — Гамлет вопросительно взглянул на друга, но Горацио молчал, в задумии глядя на мерно движущуюся воду. — Я смерти не боюсь, Горацио, — едва слышно проговорил принц, — и адского пламени за нею не страшусь. Я лишь боюсь бездарно, бессмысленно провести свою жизнь, чтобы обернуться после на пороге — и увидеть за спиною только пустоту…       Горацио слегка улыбнулся, в васильковых его глазах вспыхнула сдержанная уверенная решимость, словно наконец пропало последнее сомнение о давно принятом решении.       — Верите ли, принц, но эти мысли и подняли меня столь поздно в эту ночь.       Гамлет лукаво сощурился, склонив голову набок и внезапно напомнив шустрого игривого кота, понявшего, что ему вот-вот отдадут кусок мяса, который он так давно высматривал на столе.       — И даже так, мой милый друг? Я этого, признаться, и не ждал! Неужто и судья потребовал оправдательного приговора?       — О, нет, мой принц, сперва судья настроен был решительно на казнь, — тихо и абсолютно серьёзно отозвался Горацио. — Что может быть сложнее для судьи, нежели себе признаться в преступлении, за которое он вынужден судить?..       Гамлет просиял, с буйной радостью вскочив на корточки, и в порыве обхватил Горацио за шею, прильнув к нему. В бледном свете луны его мягко сияющие глаза казались серебристыми с синеватым отливом.       — У тебя так руки холодны, мой милый друг… Неужто и душа всё в том же холоде?..       — О, нет, мой принц, — Горацио мягко улыбнулся, обняв его тяжёлой рукой за острые плечи. — Я спокоен, но отнюдь не равнодушен и не холоден. Нынче всё будет в моих руках, мой милый принц, и краткий сполох будет ваш, я принесу его вам на ладони, так пусть в душе останется лишь тишина покоя…       Гамлет снова опустился рядом с ним, положил голову на плечо, прикрыв глаза.       — Ты и не знаешь, как я счастлив, Горацио… Дорогой Горацио… — глухо прошептал он.       Стоял жаркий полдень, солнце было в самом зените, а в воздухе застыло сладкое безветрие.       На берегу было людно, каждый спешил своей дорогой, но то и дело какой-нибудь щеголь или разодетая барышня считали своим долгом подойти и выразить Датскому принцу своё почтение. Тот вежливо улыбался и отвечал на поклоны, но, видать, уже порядком устал от навязчивого внимания и заскучал; взгляд, в котором временами на мгновение проскальзывало откровенное раздражение, выжидающе блуждал кругом, отчаянно жаждая хоть за что-нибудь зацепиться.       Горацио, следующий с принцем рука об руку, бросал на подходящих мрачные взгляды исподлобья, но молчал, не позволяя себе вмешиваться.       — Не хочешь ли вернуться в город, милый друг?.. — тихо осведомился, наконец, Гамлет, совсем отчаявшись.       — Разумеется, мой принц, — облегчённо вздохнул Горацио.       Гамлет взял его под руку, чем чрезвычайно смутил, и они неспешно двинулись обратно. Принц мгновенно успокоился; его, кажется, позабавило смущение холодного сдержанного Горацио, и он то и дело бросал на него лукавый взгляд, чуть усмехаясь.       — Ей-богу, милый друг Горацио, как странно ты себя ведёшь! — воскликнул вдруг он, когда уже был виден вдалеке мост.       Горацио непонимающе вскинул брови, застигнутый врасплох; впрочем, он уже давно перестал удивляться подобным внезапным заявлениям — принц Гамлет всегда состоял из одной спонтанности.       — Уж больше месяца прошло с тех пор, как судья был в преступлении уличён; он всё с преступником под руку ходит и не боится самых смелых слов, что и для собственных ушей звучат порой неловко, вгоняя в краску и лишая речи, — насмешливо продолжал принц. — Судья проводит с грешником всё время и света, говорит, не видит без него; он был решителен и смел, в своём, казалось мне, обдуманном решенье, и сотни клятв любви я смело принял от него, — Гамлет посмотрел на спутника в упор, и Горацио впервые был откровенно растерян. — Скажи — неужто сомневаешься до сей поры?..       — О, нет, мой принц, ни в коем случае, — поспешно заверил Горацио. — С чего вы взяли только?..       — С чего?.. Ты не изменился вовсе, друг Горацио, и холоден бываешь также, молчалив, несмел, будто бы страшась меня коснуться. Ладони первым мне не подаешь, объятий сам не раскрываешь и пуще этого страшишься, кажется, коснуться губ моих, будто я тебе не близок и паче — неприятен, — в светлых глазах принца смутно различились тоска и сомнение, что давно уже грызли его исподтишка и которые он всё молча подавлял, в своей гордости надеясь справиться с ними в одиночку.       Горацио долго молчал, пуще прежнего смущённый пылким взглядом Гамлета; его лицо, напряжённо было застывшее, слегка смягчилось, но в глазах было смятение.       — Не допускайте даже мысли о подобном, милый принц, — с большим трудом решившись на откровенность, тихо и веско проговорил он. — Нет во мне сомнения ни капли, и сотни раз ещё могу свои слова я повторить, без опасения малейшего когда-нибудь нарушить эти клятвы — они даны не в легкомыслии страстей, и не устами сказаны обмана; вы знаете меня давно и, смею верить, не могли бы в этом заподозрить. Я не солгал бы вам, и нет такой причины, по которой я посмел бы это сделать.       Гамлет изумлённо застыл — он и не подозревал, сколь сильно задели Горацио его слова.       — Тут, скорей, в ином причина, принц, — после напряжённой паузы продолжал Горацио, — зная вашу чувственную тонкость и светлости невинной цвет, я не желал настойчивым и грубым быть, оберегая ваш покой и душу. Видно, слишком.       — О, боже правый, милый мой Горацио! — восхищённо и растроганно воскликнул Гамлет, порывисто обняв его, чем вызвал лёгкую улыбку и блеск в васильковых глазах. — Не стоит быть столь трепетным со мной, я не пугаюсь жёсткости твоей, скорей, о ней мечтая! Не бойся быть со мной жесток и резкой стали рук и глаз дать волю!.. И пусть мой титул не смутит тебя: я прежде друг тебе, и только после — принц, забудь об этом вовсе, милый! Всё, что между нами происходит — всего лишь наше дело, и не касается ни крови королей, ни громких титулов, ни целой Дании!..       Гамлет пытливо заглянул в глаза Горацио и с некоторой досадой увидел, что тот всё ещё нерешителен. В глазах принца зажглось лукавство и ребяческое озорство, он быстро и слегка нервно облизал губы, мельком озираясь кругом — они уже переходили мост через Эльбу.       Совершенно внезапно юноша бросился к краю, что-то высматривая и в волнении далеко высунувшись за низкие перила, едва доходящие ему до бедра.       Горацио посмотрел на него с откровенным недоумением.       — Горацио, ты только глянь!.. — рассмеявшись, воскликнул Гамлет, призывно размахивая рукой.       Горацио лишь ступил шаг, как принц подался ещё больше вперёд — и камнем сорвался вниз, в шумливую реку.       Мужчина в ужасе застыл, даже не сразу осознав, что произошло, и широко раскрытыми глазами глядя вниз. Прошло, однако, с полминуты, и уже больше, а принц всё не показывался; Горацио резко побледнел, сквозь зубы выругался так, как никогда не позволил бы себе в присутствии Гамлета, и сам прыгнул вниз, с мрачной решимостью в глазах.       Вода обжигала холодом и, казалось, тяжко хватала за руки, пытаясь утащить на дно. Высота была небольшая, однако, от резкого падения, Горацио сперва с головой скрылся под водой, зажмурившись и не дыша, и лишь через несколько мгновений сумел подняться на поверхность и оглядеться. Течение и волны, взметнувшиеся от его падения, успели уже порядочно отнести принца, а тот изо всех сил пытался удержаться на воде и не захлебнуться. Горацио бросился за ним, загребая воду мощными мерными движениями — выдержка не подводила его. Едва он приблизился, Гамлет вцепился в него дрожащими руками, тяжело дыша. Горацио подхватил принца под руки и вытащил на берег. Гамлет был смертельно бледен и ужасно озяб, ноги его не слушались, потому Горацио, недолго думая, подхватил его на руки, как можно быстрее подымаясь по пологому склону берега к дороге.       — Куда мне отнести вас, принц? Быть может, стоит к лекарю?.. — негромко осведомился он, с невольным волнением чувствуя, как холодные ладони Гамлета легли ему на спину, а голова прислонилась к плечу; горячее прерывистое дыхание обжигало мокрую замёрзшую шею.       — Мне хотелось бы домой, если только можешь, дорогой Горацио, — странным голосом, больше походящим на едва слышное кошачье мурлыканье, проговорил Гамлет — он прекрасно почувствовал, какая дрожь пошла по телу друга от его прикосновений.