Min Hamlet

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж Достоинство, что просит подаянья, Над простотой глумящуюся ложь, Ничтожество в роскошном одеянье, И совершенству ложный приговор, И девственность, поруганную грубо, И неуместной почести позор, И мощь в плену у немощи беззубой, И прямоту, что глупостью слывет, И глупость в маске мудреца, пророка, И вдохновения зажатый рот, И праведность на службе у порока. Все мерзостно, что вижу я вокруг… Но как тебя покинуть, милый друг! Сонет 66

      …Глаза Гамлета, давно утратившие свой беспечный блеск, что прежде так восхищал Горацио, всё последнее время напоминавшие наглухо закрытые ставни, ставшие такими же вынужденно жестокими и колючими, как и сам принц, просветлели от счастливых воспоминаний; утратившие яркость сухие губы были тронуты сейчас не той кривой ядовитой усмешкой, что напоминала косой порез, но мягкой улыбкой, оживившей тонкие черты. Всё это, кажется, почти вернуло прежнего Гамлета — юного, вдохновенного, счастливого принца, чей ум неистощим на выдумки, а сердце открыто лишь свету.       — О, да, то место кажется теперь едва не раем, — неожиданно звонким голосом проговорил Гамлет. — Там каждый миг, овеянный дыханьем счастья, казался б бесконечно долгим, если б не был так прекрасен и тягуче сладок!.. — он искоса взглянул на Горацио, улыбнулся, с лукавой насмешкой. — А ты, мой милый друг, так долго был столь нерешителен, что мне пришлось тебя подталкивать к тому, на что ты сам напрасно не решался.       — О чём вы говорите, принц? — Горацио и сам слегка улыбнулся, уже, кажется, почти угадав ответ. Гамлет заливисто расхохотался, запрокинув голову.       — Ох, я, так и быть, скажу тебе теперь! — он хитро сощурился, нарочито понизив голов почти до шёпота. — Я, мой милый друг, весьма неплохо плаваю, притом, давно.       В васильковых глазах Горацио совершенно не было изумления, только мелькнула шальная искра.       — Весьма, мой принц? — весело переспросил он.       — О, да! Меня учил отец, — весомо произнёс Гамлет — в его глазах этого было вполне достаточно, чтобы объяснить, насколько «весьма».       — Вы, стало быть, ещё находчивей и остроумней, чем мог я думать, — добродушно отозвался Горацио, отставив всё ещё почти полный бокал вина.       — Ох, если бы! — отмахнулся принц. — Сколько бы отдал я, друг Горацио, теперь, чтобы вернуть то время и суметь его теченье изменить! — медленно проговорил он, вновь погрустнев. — Если б знать тогда, я б в жизни не уехал, ни на мгновенье от него не отходя, я б сон его стерёг и у змеи заранее бы вырвал зубы… Бывает страшно от того, насколько будущность — загадка, насколько мы бессильны в том, чтоб близких уберечь…       Гамлет замолчал и с тяжёлым вздохом прикрыл глаза, будто обессилев. Горацио осторожно приобнял его за плечи и замер. На какое-то время упала тишина, которую нарушал лишь далёкий шум шагов и голосов, гулко разносившийся в спящем замке.       — Как мало времени с ним я проводил в последние года, преступно мало… — прошептал, наконец, принц, всё так же не открывая глаз и не двигаясь. — Я всё стремился убежать, всё тешился ребячливо свободой, не видя, сколь она глупа и схожа с одиночеством в конце… Я упивался этим крошечным кусочком рая, в него упавши с головой, а он так хрупок, ненадёжен был — и в миг один распался вдребезги, и без следа… Как быстро всё прошло, Горацио…       …Это был душный изматывающий август, небывало жаркий и сухой — от самого восхода безжалостно палило солнце и даже вечерами, когда уже удлинялись тени и в небе пылал закат, подхватывая под руки медленно падающий алый шар, было немногим легче.       В Виттенбергском доме принца Гамлета было, однако, весьма прохладно и в самые жаркие часы — благодаря сплошь каменным стенам и множеству старых кряжистых деревьев в саду вокруг дома, всегда дающих много тени. Горацио, уже более четырёх месяцев по приглашению принца обитающий с ним в этом доме, лениво растянулся на широкой кровати у приоткрытого окна — он весь день провёл в городе, умаялся от жары и теперь, под вечер, позволил себе отдохнуть в тишине и прохладе. Сквозь полуприкрытые веки он наблюдал, как носятся в саду птицы, и неспешно потягивая ледяной сок, предвкушая весь вечер покоя и отдыха, а после — встречу с Гамлетом, который обещал вернуться лишь к ночи.       Потому, выйдя с намерением взять ещё соку (несмотря на все заверения Гамлета, Горацио до сих пор не чувствовал себя хозяином в этом доме и не мог приказывать или требовать, во всём обходясь сам), мужчина совершенно не ожидал лицом к лицу столкнуться с нетерпеливо-взволнованным принцем. Тот, судя по всему, только что вернулся, но был бодр и свеж, так же энергичен, как и всегда, хотя в его светлых глазах смутно различалась тревога, которую Гамлет изо всех сил пытался скрыть.       — Ох, прекрасно, что ты дома! — принц быстро, может, даже несколько поспешно обнял Горацио в знак приветствия. — Ты лишь вообрази: нынче в городе столичные актёры, как говорят, едва не лучшие в стране!..       — Здесь? В Виттенберге? — почти машинально переспросил Горацио, с сожалением попрощавшись с надеждами провести вечер в покое.       — Как говорят, — повторил принц, небрежно сбрасывая башмаки и падая в кресло. — И будто бы лишь день они пробудут здесь, хотя, и вовсе странно — тут им, казалось, стоило бы задержаться, — он говорил быстро, явно пытаясь вести себя как обычно и показать, будто он искренне заинтересован темой разговора. Горацио пристально сощурился, следя за каждым движением принца — от его внимательного взора не укрылось беспокойство Гамлета. То, что принц не желает говорить начистоту, не вызывало у него ни удивления, ни обиды — никогда ещё тот не вёл себя иначе.       Горацио медленно прошёл в комнату и сел ровно напротив принца, с лёгкой насмешкой глядя тому в глаза.       — И это всё, что говорят, мой принц? — мягко уточнил он.       Гамлет искоса глянул на него, кажется, весьма мрачно, но уже через мгновение рассмеялся.       — Ну что за удивительный ты человек, Горацио! — воскликнул он, и взгляд его просветлел. — Тебе и слова не скажи, а тут же придётся объяснять, и непременно правду, — он чуть помолчал, лукаво глядя на Горацио, потом перестал улыбаться и, наконец, заговорил серьёзно: — Случай свёл меня сегодня на площади с датчанином, что лишь на рассвете добрался до этого города. Я, жаждя новостей с родной земли, провёл с ним целый день с полудня. Он опечаленным казался мне, будто грызло что его, но он моим расспросам не давал ответа, и только под конец открыл зерно своих тревог.       Горацио нахмурился, с едва заметным в обычной сдержанности нетерпеньем.       — Так что же, принц? В чём же дело?..       — Он говорил, что в Дании расходятся слухи, будто видели вновь «Дикую охоту», и, коль не врёт молва, совсем невдалеке от Эльсинора…       — Когда? — Горацио напряжённо подался вперёд.       — Чуть больше месяца тому назад.       — В июле? — с изумлением уточнил Горацио. — Но ведь июль совсем не время для охоты Одина!       — В том и дело! Тем тяжелей на сердце у меня… — Гамлет в упор взглянул на Горацио, в какой-то мрачной решимости. — Давно меня тревога давит, необъяснимая и тяжкая… Я всё не мог понять, отчего так неспокойно мне, о ком же стынет кровь, галопом бьётся сердце… Я думал, друг, — быть может, мне вернуться в Данию?.. Уж больно тяжко мне, и мало этих мимолётных новостей…       — Ну что ж, чутьё не подводило вас ни разу, и нынче стоит слушаться его, — немного помолчав, ответил Горацио, и его ответ вызвал у Гамлета облегчённый вздох — он явно переживал, что друг сочтёт его намеренье глупым.       — Стало быть, вопрос решённый, — решительно заключил принц, поднимаясь. — Ты ль отправишься сейчас со мной? При первой же возможности я отправляюсь в Данию, и знать хочу, когда она представится.       — Мне возвращаться с вами, принц? — тихо уточнил Горацио.       — Нет, не стоит. Моя тревога, скорей всего, беспочвенна, а потому, надолго в Эльсиноре не останусь, — уверенно произнёс Гамлет, но взгляд его светлых глаз был тяжким — «чутьё» не подводило его и теперь, и он это знал.       Осень выдалась холодной, то и дело по всей стране бушевало ненастье, принося страшные бури, а в прибрежном Эльсиноре и подавно — ураганный ветер не стихал вот уже много дней, зачастили ливни и грозы, сырость делала погоду просто невыносимой.       В кронборгском зале для приёмов, только что покинутом новым королём и его женой, было так же холодно, как и повсюду в замке, не спасали ни жарко пылающие камины, ни едва не удвоенное количество факелов на стенах. Гамлет, одиноко стоящий у окна, зябко кутался в плащ, тяжко сутулясь.       Услышав шаги, он обернулся, без всякого интереса, устало, и будто даже с лёгкой досадой, но, узнав среди вошедших Горацио, слабо улыбнулся и порывисто шагнул вперёд, словно в намерении обнять его, но резко остановился, упёршись взглядом в Марцелла и Бернардо; Горацио же с какой-то дрожью заметил, как сильно принц осунулся, отощал и побледнел — лицо его было буквально восковым, глаза — тёмными и запавшими, губы потеряли цвет, создавалось впечатление, что он болен или давно не спал.       Гамлет на мгновение взглянул ему в глаза, будто с укором, что Горацио пришёл не один.       — Добрый вечер, господа, Горацио, Марцелл, Бернардо, — он прохладно склонил голову, — я рад вас видеть в Эльсиноре. Я вас, Горацио, признаться, не ожидал так рано.       — Я, милорд, о возвращении не думал. Совсем не радостные вести меня толкнули к этому, — Горацио вглядывался в лицо принца, пытаясь понять его мысли. Было ясно, что, пока здесь другие, честного разговора не выйдет.       — Стало быть, и в Виттенберге знают… Быстро, как всё быстро… — Гамлет устало провёл ладонью по глазам. — Сколько лицемерных слов вы слышали с тех пор, как весть достигла Виттенберга?.. Сколько заверений скорби и фальшивых слёз вы видели?.. Здесь, в Эльсиноре, только тем живут, — у его губ залегла жёсткая складка, которой прежде никогда не было, и он замолчал, словно спохватившись своей откровенности перед чужими.       Гордо выпрямился, скрестив руки на груди. В его глазах не было злости или неприязни, только какая-то отстранённость, несколько пугающая. Это выражение не пропадало на протяжении всего разговора — даже тогда, когда речь зашла о явлении его отца, покойного короля, и его охватило изумление и волнение, не пропало оно. Лишь радушно раскланявшись с Марцеллом и Бернардо и проводив их взглядом, он обессилено упал в ближайшее кресло, не глядя на Горацио и закрыв глаза. Он столь долго сидел так, неподвижно и молча, что Горацио уже решил, что принц задремал. Медленно приблизился к нему, чтоб не потревожить, осторожно коснулся холодной руки.       Гамлет открыл глаза и чуть улыбнулся.       — Что с вами, принц?.. — тихо спросил Горацио, присев рядом и приобняв юношу за плечи.       — Со мной?.. — он нахмурился. — Так знать бы… Холодным ноябрём я выпит и без сил, а, может, просто тошнота и лихорадка, вызванная этим представленьем, валит с ног, иль растворённые в крови тоска и ярость её фатально нарушают ток?.. Если б знать…       Он поднял на Горацио тусклый взгляд; в самой глубине глаз, под плёнкой равнодушия и усталости, различались болезненная ярость и горькое презрение.       — Мне странно, сколь в нас лицемерие вросло. Здесь всякие, кого б и где не встретил я, своё фальшивое сочувствие и скорбь стремятся выразить, свести беседу в фарс, об отце моём сказать, которого-то и не знали толком, не видали, и, более всего отвратно, — в тот момент, когда того не требует приличье, этикет… Тошнотворная их сладость меня выводит из себя, а в радугу раскрашенные маски, заменившие им всё — лицо, и мозг, и душу, мой взор не в силах больше видеть. Как статуи из этих радуг, внутри они пусты, по самые макушки всыпан пепел — и больше ничего, им не дано гореть, их никогда уж не обнимет пламя, что и слепит, и ранит, и возносит до небес. Мне жаль их — ничто не в силах заполнить пустоту, и забивать её безвкусной карамелью — печальна участь… В них нет свободы, нет и боли. Как могут говорить они о нём?.. Они едят, и пьют, и спят себе в удовольствие, их каждую секунду не пронзает мысль о том, что он не может уж ни есть, ни пить, ни спать; порезавшись, своею болью плачутся, и кровь не стынет их о том, что его уж навсегда застыла… — светлые глаза принца влажно заблестели, голос надломился, и он замолчал, содрогнувшись, и теснее прижался к Горацио. — Мне странно это: голод мой, и жажда, и усталость… — продолжал он через какое-то время, и голос его был хриплым и резким. — Казалось бы — зачем?.. Как я могу ещё дышать, как движется язык во рту и видит глаз, раз я — единокровный сын его, я часть его, и часть его — во мне?.. Я должен частью той почить был вместе с ним, иль как иначе ОНО ещё живёт?.. Я двигаться могу, я ощущаю холод ноября и рук твоих тепло… А он?.. О господи, за что же, столь несправедливо, он этого лишён?..       — Кровь его, вам давшая всю жизнь, вас греть должна, и только; зачем вам гибнуть вслед за ним? — уверенно проговорил Горацио, на мгновение коснувшись губами шеи принца. Гамлет вздрогнул и зажмурился. — Раз он так скоро был лишён того, что вам ещё дано, о чём мечтал бы каждый, кто прощался с жизнью, как можно вам бесценный дар устало отшвырнуть? Какое право есть презреть всё то, что вам дано, скорее, по удаче, которая столь многим не досталась? Неужто, он был бы рад тому, неужто, смог бы то понять?       — Нет, — не открывая глаз, Гамлет улыбнулся, почти тепло, — он был бы зол, скорей… Ты прав, мой друг, как и всегда. Я измотан, и мысли все мои, в порывистости грусти, нелепы и глупы, должно быть… Как я рад, что ты вернулся, мой родной!.. Мне было тяжко без тебя.       — Но ведь и одиночеством вы не страдали? Вас милая Офелия спасла, — руки Горацио были так же нежны и бережны, глаза — теплы, а голос — тих и мягок, как и прежде, и, кажется, ничего не изменилось в нём, но принц, слишком хорошо уже знавший его, насторожился и ощутимо напрягся, хоть и предпочёл не подавать виду, даже не пошевельнувшись.       — И то правда, — с его уст сорвался сухой смешок, — это милейшее создание меня действительно спасло. Мне отрадно время с нею проводить, она честна со мною, и чиста, как ни одна другая в Эльсиноре. Если б не вернулся ты, мой друг, я также мог сказать — и ни один.       — Я счастлив, принц мой, — в его тоне мелькнула невольная и едва различимая нотка раздражения и прохладности.       — Что ты там уже себе удумал? — Гамлет отрывисто и нервно расхохотался, бросив на Горацио быстрый настороженный взгляд.       -Всё в порядке, дорогой принц, — Горацио, уже взяв себя в руки, улыбнулся и принялся мягко перебирать волосы принца.       Гамлет кивнул, хотя совершенно не выглядел успокоенным, и поспешно сменил тему разговора:       — Ох, мне бы ночи лишь дождаться! Как мало времени, лишь несколько часов, но трудно будет это, ей-богу, как же трудно!.. Останешься ль со мной на это время, чтобы не дать тоске моей сызнова разойтись?       — Разумеется, мой принц.       Время близилось к ночи, Эльсинорский замок понемногу затихал, засыпая, и в покоях принца Гамлета, отделённых от прочих не только закрытой, но и запертой дверью, отчётливо слышался шум вновь разыгравшейся стихии — вой неистового ветра, мелкая дробь дождя и резкие оглушающие раскаты грома.       Гамлет, одетый небрежно и почти кое-как, сидел за письменным столом и быстро писал, вдохновенно и увлечённо. Перо лихорадочно прыгало по бумаге, и пальцы принца были заляпаны чернилами, но он не обращал на это ни малейшего внимания.       Горацио, сидящий в кресле в углу, наблюдал за ним серьёзно и слегка встревожено.       — Что вы пишете, мой принц? — тихо спросил он, наконец.       — Ничего такого, что стоило бы внимания, — рассеянно отозвался тот, — ничего такого.       Горацио нахмурился, резким движением скрестив руки на груди.       — И всё же, принц? — он произнёс это без малейшего нажима, но что-то в его голосе заставило Гамлета отложить перо и обернуться к нему.       — Отвечаю на письмо, — сухо отозвался он, явно без всякой охоты — ему не хотелось говорить с Горацио на эту тему.       — Её письмо? Офелии? — вопрос вырвался прежде, чем Горацио успел себя одёрнуть и взять в руки.       Гамлет сощурился, холодно и раздражённо.       — Да, дорогой Горацио, её письмо. Мне не понятно твоё волнение по этому поводу.       На это мужчина не ответил, принц фыркнул и вернулся к своему занятию. Горацио долго пристально вглядывался в его лицо, потом заговорил снова:       — Вы сильно изменились, принц. Уже вернувшись только, я видел вас совсем другим.       -А чего ты ждал? — с едкой насмешкой и скрытой горечью бросил принц. — Его утратив, я, кажется, утратил целый мир — как будто яркое стекло, казавшееся небом, солнцем и толпой, распалось вдребезги, явило мерзостную грязь темниц и подземелий, продажностью запятнанных, что мхом и паутиной. Прежде я не видел этого, я верил в этот мир, что был дешёвой краской на стекле написан… Я глуп был, глуп и слеп, и вот теперь, прозрев, мне кажется, что лишь глаза калёным выжгли. Так чего же ждал ты от меня? Тот принц, что прежде был, остался в лете Виттенберга, ты возвращения его не жди. Коль ты его любил, а не меня, скажи сейчас — и уходи.       — Я не о том вам вовсе говорил, — невозмутимо отозвался Горацио, спокойно выдерживая тяжёлый взгляд Гамлета. — Я той беспечной радостью был восхищён, однако ж не она дала исток моей любви, и не отсутствие её любовь погасит. Неужто думается вам, я Вас способен так предать?..       Взгляд принца смягчился, хоть и не потеплел, он встал из-за стола, приблизился к Горацио и с отголоском своей прежней беззащитной непосредственности уселся к нему на колени.       — Прости, мой милый, любимым тяжко верить мне теперь, — тихонько промурлыкал он. — И всё же — что же ты имел в виду?       — При нашей первой встрече в Эльсиноре вы печальны были и в тоске, теперь же больше злы. После ночи той, когда явился он.       Услышав, что речь зашла уже об этом, Гамлет тяжело вздохнул, будто даже с досадой, и отвернулся.       — Да, мой принц, об этом я, — твёрдо произнёс Горацио. — Проснулась злость и жёсткость в вас, облёкши горе ваше в латы и меч вручив ему в дрожащую ладонь, — он сделал паузу, явно ожидая реакции Гамлета, но тот не отозвался, только спина его напряглась. — Скажите, — он им дал рожденье?       — Да, — глухо отозвался Гамлет, не оборачиваясь к нему.       — Вы так же не хотите рассказать, что он поведал вам? — мягко уточнил Горацио.       — Нет, мой милый, не могу. Мне хватит клятвы вашей, данной на моём мече, а вам — того, что видели глаза в ту ночь. Тебе не больше прочих, уж прости.       — Вы снова мне не верите? — усмехнулся Горацио.       — Я в тебе не сомневаюсь, но этим сложно мне делиться. Может статься, как-нибудь потом.       Он, кажется, уже расслабился, и положил голову на плечо Горацио, когда резкий стук в дверь заставил принца вздрогнуть и вспорхнуть с его колен.       — Ты здесь ли, Гамлет? — донёсся из-за двери голос Гертруды. — Гамлет?       Горацио встревожено и вопросительно глянул на принца, явно не зная, что ему делать, но тот расплылся в широкой и откровенно издевательской улыбке, мягким шагом неспешно приблизился к двери.       — Всё ли с тобой в порядке? — настойчиво спросила королева, вновь стуча.       Гамлет лукаво глянул на Горацио, решительно повернул ключ в замке и рывком распахнул.       — Всё прекрасно, матушка, — певуче протянул он, с каким-то мстительным удовольствием вглядываясь в лицо Гертруды, с величайшим изумлением созерцающей его совершенно непозволительный вид, ещё большее молчаливого от смущения Горацио, чья одежда выглядела лишь на малую толику опрятнее, и совершеннейший беспорядок на ложе принца.       На какое-то время королева, кажется, просто утратила дар речи, даже не моргая. Горацио смущённо прокашлялся и поспешно поднялся.       — Не буду вам мешать, мой принц, Ваше величество, — хрипло проговорил он, с явным намереньем уйти.       Гамлет бросил на него быстрый взгляд, в котором на мгновение мелькнула холодная злость, тут же сменившаяся той вкрадчивой сладкой вальяжностью, что появилась с приходом матери.       — О, нет, прошу тебя, останься, ты нисколько не будешь нам мешать. Верно, дорогая мать? — с милой улыбкой обратился он к ней.       Горацио сокрушённо покачал головой и сел обратно.       — Что здесь происходит, Гамлет? — едва сумела выдохнуть королева.       — Ничего, — он словно бы непонимающе огляделся вокруг и пожал плечами. — Быть может, я чего-то не способен видеть?.. Так вы скажите мне. Вы видите здесь Афродиту, от мужа прячущую лик в объятиях Ареса? А может быть, сам дьявол со свои живым боа вам шепчут в ухо здесь и в этот самый миг?.. Так я здесь ни при чём, ваши спутники и будут только ваши, куда б Вы ни пошли и где б ни были, — принц, будто спохватившись, с рьяной заботой взял королеву за локоть, провёл в комнату и усадил в кресло. — Иль, может, всё же не Арес? — участливо уточнил он. — Гефест с Аресом ликом поменялись, кузнец пропал, и бог войны почил, в могилу взявши праведную сталь меча, и твёрдость рук, и прямоту ума… А руки чьи ласкают Афродиту? Скажите мне, кого же видите вы с ней?       — Что говоришь ты, Гамлет? — резко бросила Гертруда. — Хорошо ли самочувствие твоё?       — Я ведь сказал Вам, матушка, — прекрасно. Много лучше стало зрение моё, и в сутках больше времени, особенно в полночные часы, и, кажется, я привыкаю к ядам — им уже не отравить меня, — он вернулся к Горацио, вновь опустился к нему на колени, но уже не с непосредственностью, а с вызовом, глядя на мать из-под надменно прикрытых век. — Но речь не обо мне. Расскажите мне ещё про Афродиту, — тихо проговорил он, и голос его прозвучал неожиданно жёстко, почти угрожающе. — Каков её Гермес? Плутливый и лукавый, без крохи совести в груди, трижды в день вкушающий обман в своём бокале, и подлость солящий в тарелке грязным золотом? Иль нового Гермеса она Олимпу явит?.. Скажите мне, кому то знать, коли не вам…       — Какой безумный бред… — едва слышно проговорила Гертруда, неуютно напрягшись.       — Какой же бред? — отмахнулся Гамлет, бесцеремонно закрыв Горацио рот ладонью, когда тот попытался что-то сказать. — Я не вижу здесь ни Афродиты, ни Гермеса, я лишь спросил, не видите ли вы. Я же вижу только Немезиду. Жаль — мне не дано ни красоты, ни даже плутовства, а лишь она… Отныне я помолвлен с нею, моя душа всецело ей принадлежит, она преследует меня кругом, где б ни был я, — во снах является его лицом, во время трапезы мне пищу комом держит в горле, и не даёт ни есть, ни спать. Она, наверно, со свету сживёт меня, коль не поспешу я с нею обручиться… — он резко замолчал, слабо помотал головой, будто пытаясь взбодриться и собраться с мыслями, и взглянул на мать с мягкой улыбкой.- Однако, снова обо мне, хоть смысла говорить и нет — я исчезаю с каждым днём. Так с чем пришли вы, дорогая мать?       — Я говорить хотела бы с тобой наедине, — твёрдо произнесла Гертруда, справившись с некоторой дрожью.       -К сожалению, это совершенно невозможно, — с колкой ядовитой учтивостью отозвался Гамлет. — В последнее время я совсем не бываю один, я говорил вам. Со мной всегда моя прекрасная невеста, с которой мы петлёй на шее обменялись, что нас связала крепче клятв любых. Ах, даже если б спрятаться душе моей и бросить эту падаль здесь, — он кивнул на собственное тело, — ей не видеть одиночества. Говорите так, коль вам угодно.       — Я узнать хотела о самочувствии твоём, которое серьёзное рождает беспокойство. Ты выглядишь уставшим и больным. Тебя бессонница снедает только, иль что-то мучает ещё?..       — Меня что мучить может? — со смехом осведомился Гамлет. — Я не Тантал. Хотя, признаюсь, восемь дней тому с лихвой я уподобился ему: и видел глаз, и слух внимал, да всё невмоготу коснуться… Скажите, — сколько будет так?.. Неужель всегда теперь?.. Как странна мысль сама об этом, хоть, кажется, до ужаса проста — все годы, что пошлют мне небеса теперь, уж сколько будет их, я буду изнывать в немом желании его увидеть, беседу завести и ощутить тепло живое, по которому уже берёт тоска. Пропадёт ли уж когда-нибудь она?.. А больше?.. Больше ничего, о чём сказать я мог бы. Бывает, правда, жар. Тогда я вижу снова.       — Что видишь ты?..       — О, боже, много! — принц небрежно отмахнулся, смеясь громко и заливисто, но в этом смехе, всегда лёгком, звонком, будто серебристом, ужасно заразительном, появилась неприятная резкость, ранящая слух.- Так много, что всего и не под силу осознать… Вы знаете, что совсем недавно Гермес съел на завтрак голубя и ласточку? — вдруг доверительно сообщил он. — Он хотел, по правде сказать, съесть орла, но это ему совсем не по силам — он только вцепился ему в шею, а убить не значит уничтожить, верно?.. Орёл успел вырвать его паршивое сердце, чему я очень рад. Афродите осталась блудливая кукушка — наверное, это она выклевала ей глаза, Афродита стала дьявольски слепа, не видит на клыках Гермеса ни пылающей орлиной крови, ни горьких ласточкиных слёз, когда кузнец нанизал и распял её трепещущее сердце на козлином роге. И знаете, что? В этом замке срочно нужен феникс. Если б знать, где его найти, я бы и сам принёс его, да ноги туда ходят плохо.       — Довольно, — тихо, чётко и зло проговорила королева, остановив взгляд на пальцах принца, будто бы совсем невзначай перебирающих волосы Горацио. — Скажи — что связывает с ним тебя?       Гамлет посмотрел в её глаза, и его взгляд был до ужаса холодным и жёстким, как никогда прежде не был, в нём не виделось ни сумасшествия, ни порыва чувств — только ледяной расчёт, столь сильно и явно, что казалось странным, что Гертруда не разглядела и не поняла его.       — Голубь, — в звенящей тишине сухо ответил принц. — Его чёрные, перемазанные мерзкой грязью крылья, так же несут верность, что и белые у прочих, и стремится он к тому же солнцу.       Он отвёл взгляд и, будто совсем забыв о ней, приник к губам Горацио, рванул едва застёгнутый ворот. Гертруда, не выдержав, резко поднялась и вышла, громко хлопнув дверью. Едва она ушла, Гамлет вновь запер дверь и обернулся к Горацио. Его лицо раскраснелось в злом азарте.       — Чёрт с тобой, я расскажу! — бросил он с яростной решимостью. — Кому, как не тебе, мой чёрный голубь. Слушай, друг!..       Дождь утих, ещё на рассвете.       Всю ночь вновь бушевало, взрывая барабанные перепонки ужасающе близкими раскатами грома и ослепляя белёсыми змейками молний, от которых становилось по дневному светло; но бледное, неуверенное, утомлённое, будто так же всю ночь не спавшее из-за шумной бури, солнце Эльсинор встретил в неожиданно упавшей и мёртвой тишине. В обессилено молчавшем городе было слышно, как в стоках бурлит, пенясь, вода, будто всё ещё не примирившаяся со своей участью, как глухо и монотонно срываются тяжёлые капли с карнизов и крыш, разбиваясь о землю и собираясь в мелкие лужицы.       Было так же серо, как и прежде, однако это были плотные грязно-серые облака, а не до черноты тёмные грозовые тучи.       Гамлет поднялся на галерею, с наслаждением вдыхая прохладный и до резкости свежий воздух. С откровенным раздражением оглянулся на двух неотступно следующих за ним людей, но тут же отвернулся, сделав вид, что со всем интересом наблюдает за людьми во дворе замка — те только вышли и теперь бродили по щиколотку в воде.       — Что с вами, принц? — тут же окликнул Гильденстерн, не сводя с него внимательного и цепкого взгляда. Слишком цепкого и чересчур внимательного.       Уголки губ Гамлета ожесточились.       — Я в порядке, милый друг. Забавно, сколь вода, формы собственной и силы не имея, сквозь пальцы мягко льющаяся и безвольно, способна стать помехой и преградой доблестным воителям и мудрецам. А знаете вы, милые друзья, когда лишь море может стать убийцей? — он по-прежнему не глядел на них, являя только свой неподвижный профиль. — Когда выходят в море люди, недостойные и неспособные его понять, увидеть сути и стремленья диких вольных волн, намерений почувствовать их силу… Волны ведь не злы совсем, они резвиться любят у подножья скал. Им жаль топить хмельного рыбака — ах, если б только не ловил он рыб!.. — принц взглянул на притихших спутников, мягко и грустно, чуть улыбнулся. — Прошу прощенья, я отвлёкся вновь. Со мной теперь такое часто. Я ощущаю с Посейдоном дальнее родство… Однако о чём вы говорили? О чём изволит матушка переживать и с чем она прислала вас? О чём спросить велела? Вы, верно, мне забыли рассказать. Прошу, прошу, извольте, — он вновь улыбнулся, теперь широко и ободряюще.       Под его странным взглядом, преувеличенно и жутко сердечным и доброжелательным, недавно прибывшие университетские друзья принца нервно переглянулись, но оба промолчали.       — Нет, право, королеве стоило бы поручить это кому-нибудь другому, вы поразительно немногословны, — рассмеялся Гамлет. — Что напугало так её? Моя прекрасная невеста Немезида, иль чёрный голубь мой, которого она сочла гонцом безумья? — он сощурился, и, хотя юноша по-прежнему улыбался, глаза его стали холодными. — Скажите мне, чего боится королева — за меня и разум мой больной иль слухов тех, что могут зародиться меж придворных и взволновать народ?.. — медленно и глухо проговорил он, неотрывно следя за их глазами. В этих взглядах и тяжком неловком молчании обоих Гамлет безошибочно прочёл ответ. Прочёл, и тут же сам пожалел, что не ошибся. — Что ж, милые друзья, — совсем тихо произнёс он, — приглашаю вас проследовать в мои покои. Здесь становится кошмарно душно, и лёгкие мои изнывают без воздуха.       Он резко развернулся и направился к лестнице, полной грудью вдыхая до резкости свежий утренний ветер.