Min Hamlet

Лишь похвала твоя и твой укор Моей отрадой будут и печалью. Для всех других я умер с этих пор И чувства оковал незримой сталью. В такую бездну страх я зашвырнул, Что не боюсь гадюк, сплетенных вместе, И до меня едва доходит гул Лукавой клеветы и лживой лести. Я слышу сердце друга моего, А все кругом беззвучно и мертво. Сонет 112 Как может взгляд чужих порочных глаз Щадить во мне игру горячей крови? Пусть грешен я, но не грешнее вас, Мои шпионы, мастера злословья. Сонет 121 Ты не грусти, сознав свою вину. Нет розы без шипов; чистейший ключ Мутят песчинки; солнце и луну Скрывает тень затменья или туч. … Хоть ты меня ограбил, милый вор, Но я делю твой грех и приговор. Сонет 35

      … — Всё же здесь отравлен воздух, — едва слышно выговорил принц, не отводя взгляда воспаленных покрасневших глаз от последних тлеющих искр умершего в камине огня. Горацио изумлённо и неловко заглянул в его лицо — выходит, Гамлет дал волю немым слезам, а он даже и не заметил… — Раньше этот ветер исцелял, свободой свежей веял с моря, в покоях этих прятался родной уют. Теперь разлился яд, проник кругом, морской прибой о смерти мне бормочет в бреду ночной горячки… Этот чёртов замок душит; петлёй на шее мне все эти залы, нарядные в своём бахвальстве, кичащиеся лицемерною красой, торжественно убранные тогда, когда недели не минуло с похорон — их торжество нарядное сродни румянам тем, что покрывают хладных трупов щёки в утро погребенья! В этом есть какое-то безбожие, Горацио, какое-то ужасное кощунство, которое не в силах я терпеть. Не знаю я, что хуже даже — своей рукою в сердце поразить и душу с телом безвозвратно разделить, иль эта радость на костях и бал под дверью склепа?.. Порою кажется мне — знаю, и тем страшнее знание моё. Как хочется сбежать мне, куда угодно, лишь бы побыстрей! Как жаль, что ждать до самого рассвета! — принц решительно высвободился из объятий Горацио и выпрямился, резко встал и слегка нетвёрдой походкой к столу — к кувшину с водой. — Нет, право же, не мог я думать, что собственный мой дом станет отвратным самым местом на всей земле — это нынче страшный город, он пожрал во мне любовь и свет, а ими сердце было полно… Ведь и в твоей крови взрастил колючий яд, какого прежде не было, и быть, казалось, не могло.       — О чём вы, принц? — Горацио сумел произнести это совершенно невозмутимо, но болезненно напрягшиеся скулы и мгновенно заледеневшие глаза выдали его. Гамлет вымученно улыбнулся, безошибочно заметив это.       — Я об Офелии, мой милый, — его голос прозвучал как-то странно, будто ему и самому не хотелось говорить об этом, но недосказанность тяготила. — Право, не услышь я это от тебя, из уст твоих, и не увидь в безмерно потемневшем взоре, я счёл бы это досужей выдумкой глупцов, без умолку мелящих языком, взращённых этою всецветною темницей, столь странным мне казалось…       — Довольно, принц! — хрипло прервал Горацио, разом жёстко ощетинившись, утратив и стальное своё самообладание, которое порой даже обижало принца, и подчёркнутый холод, которым встретил его ныне. Он бессильно метался в ярости и горечи, разрываясь между ними и не зная покоя. — Прошу, не надо больше говорить. Мой Асмодей такие вещи сотворил, что я, помыслив только вновь о них, немею, бессильно тщась отречься от него, но не могу уже. Он врос, как ядовитый корень, частью стал, и я поныне то о душе её молюсь, то ей желаю ада, — он замолчал, все черты его свело тяжкой судорогой. Наконец, в упор взглянул на Гамлета, и повторил тихо и твёрдо: — Не надо больше говорить, мой принц. Бессмысленно.       — Ты не уверен был во мне? — тихо спросил Гамлет, с мягким пониманием в глазах. Ближе, однако, он так и не подошёл, все ещё стоя у стола. — Неужто думал, я прельщусь её любовью, и тихий свет лучистых глаз её станет мне милей твоих?..       Горацио предпочёл весьма красноречиво промолчать.       — Что ж, я понимаю это, я слишком долго сам не доверял тебе, чтобы теперь не ждать того же, — Гамлет на мгновение замолчал, задумчиво склонив голову набок, но прежнего сходства с котом не было и в помине. — Знаешь, я должен, верно, ощущать свою безмерную вину и тяжкий крест себе на шею сплести из золотых её волос, теперь, что кровью, истекающих речною тиной… Но больше не могу. С отравленной водою утекло, разошлось в осеннем ядовитом воздухе — и больше нет, вины и сожаленья моя душа уже не в силах принимать. Будь счастлив, милый мой Горацио, тому, что, с Асмодеем пусть тебя деля, мучает тебя вина и горькою о ней печалью подёрнут васильковый взор — ты жив ещё…       …День впервые за долгое время выдался сухим, безоблачным и солнечным. Совсем лёгкий, почти незаметный, хоть и колюче холодный ветер приятно ерошил волосы, бодря.       Принц вышел на пустой мощёный двор, под самое горло застёгивая плащ, в абсолютном одиночестве. Он казался странно спокойным, лицо с жёстко застывшими скулами было неподвижно, светлые глаза, чувствительные зеркала, не выражали ничего, кроме прохладной скуки — шторм отшумел и море успокоилось. Кто знает, было ли ему теперь жаль топить рыбака.       Измученно цепкий взгляд Гамлета метнулся к галерее и окнам ближайшей башни, явно в то же мгновение обнаружив ожидаемое. Юноша опустил голову, в знак приветствия неведомо с кем витиевато и напыщенно поклонился и принялся бродить по двору кругами, выудив из-за пазухи изрядно мятый свиток и во весь голос распевая нечто несуразное — то ли благие молитвы, то ли отрывки из детских песенок.       Смущённо щурясь, на подгибающихся ногах во двор выступила Офелия, в непривычной вольности рассыпав по плечам литые апрельским солнцем кудри, столь бледная, что, казалось, вот-вот упадет без чувств. На миг замерла, испуганно прикрыв глаза, потом мелкими робкими шажками, путаясь в пышных юбках, двинулась прямиком к Гамлету.       — День добрый, благородный принц! Позвольте ваш покой нарушить, — тонким ломким голосом воскликнула она. Гамлет замолчал и поднял на нее ошарашенный взгляд, но уже мгновение спустя колюче сощурился, в точности повторив свой поклон.       — Чудной всё ж нынче ветер утренний — он, тучи разогнав, тебя принёс на крыльях, — негромко проговорил принц, выпрямившись и с лёгкой улыбкой не сводя с лица Офелии, кажется, вполне прямого и открытого взгляда. — Или не ветер, имя есть ему?       — О чём вы говорите, дорогой принц? — звонко переспросила Офелия, зардевшись под его взором.       — Расчётливый и подлый циник Норд, давнишний друг всей здешней свиты, — тонкие пальцы принца цепко впились в плечо Офелии, он вновь пустился по кругу, увлекая её за собой и увлечённо жестикулируя, голос его был хриплым от волнения, — одиночеством истерзанный, тоской изъеденный бедняга Ост, принесенный Его Величеством, иль до исступления и бреда страстный Зюйд, забывший о приличье, о стыде девичьем и требующий вечно новых встреч, кличущий тебя Лукрецией своей?.. Ну, ну, ну, скажи! — лукаво сощурился он, понизив голос до заговорщицкого шёпота.       Офелия испуганно шарахнулась от него, попытавшись снять руку со своего плеча, с перекосившейся, требуемой этикетом улыбкой на лице; дрожащая ладонь взлетела к животу, словно в попытке защититься от чужих взглядов.       — Я спросить хотела только, как поживает ваша светлость!.. — будто оправдываясь, воскликнула она.        — Ох, снова! — Гамлет в насмешливом ужасе отпрянул. — Я, коль хочешь знать, стал нынче что-то слишком важен — каждый непременно желает знать, каков был мой последний бред, не горяч ли лоб, с кем я вёл беседу у себя в покоях ночью, и чьею милостью я не безгрешен. Сущий кошмар, признаюсь я тебе! Со всеми в замке приключился престраннейший припадок — растут носы и крепнет обоняние. Хотел бы знать, иль было б так, коль на плече моём не сиживал прюнелью шитый голубь…       — Мой принц?..        — Нет-нет, не говори так! Не из уст твоих я буду это слышать, — резко бросил Гамлет, зло вскинув руку, но тут же со смехом отступил. — Если отзовусь, ты сможешь с матушкой моею поделить меня ровно пополам и с полным правом днями напролёт донимать вопросами о моём самочувствии. Клянусь, я этого не вынесу!       — Боже, помоги ему!..       — Увы, — с тяжёлым вздохом развёл руками принц, — я давно уже не могу полагаться на его помощь. Мы, знаешь ли, что-то не в ладах последнее время. Право же, никак не пойму, что же случилось раньше — он отвернулся от меня, или я — от него. Но, как бы там ни было, одно определённо является следствием другого, и у меня нет желания надолго занимать этим мозг — в сущности, это не имеет ни малейшего значения.       Офелия оцепенело молчала, глядя на него широко раскрытыми повлажневшими глазами.       — И тут — «немая сцена, занавес, поклон», — нараспев произнёс Гамлет, нарочито театрально взмахнув руками. — Слушай, дорогая, что же это за спектакль, что-то не могу никак припомнить?.. Комедия, трагедия? Кто автор, и в каком, ей-богу, с позволения сказать, театре могли поставить эту мерзость? Плохой, плохой там, никуда не годный драматург! Найди его, и передай, что он, придворный шут, зря тебя на главную назначил роль — ты никуда не годная актриса. Тебе и вовсе бы негоже отрывать чело от пола, уткнись, спрячь взор телячий и молись! — Немая сцена! Нет, право же, это скучно.       — Ваше Высочество, что вы имеете в виду? — совсем уж робко переспросила Офелия, напоминая испуганного кролика, готового вот-вот во всю прыть умчаться прочь.       — Что хочешь знать? — Гамлет вновь мерил двор шагами, улыбаясь, но в глазах его не было ни радости, ни гнева — он явно забавлялся, но не чувствовал никакого ликования. — О нём, о голубе прюнелевом моём? Уста его алее в сотню раз твоих, их невозможно с розами сравнить — цветы скучающе, болезненно бледны пред ними. И с солнцем не сравню я их тепло, не обжигает этот жар, не ранит. Я их касался сотни раз, и вожделенны мне они всегда и вновь, а до твоих я не хотел дотронуться и раза. И дланей грубых от меча его жестокость мне милей до ломкости лилейных и тюльпановых твоих кистей. Красива ты, луна твоею матерью была, и целовала нежно в лоб, — принц выплёвывал картонно-пафосные слова и едва не давился ими, — и поливала кудри серебром, тебе отдав всю красоту, и чистоты холодной жгучий свет, и кротость. Но и далека ты, как луна мне, и только лёд я вижу, и лепестков текучий шёлк под хрусталём гранёным, — он схватил Офелию за плечо, приблизился вплотную и едва слышно выговорил: — Я всё исполню, что обещано, не сомневайся. Позже передам тебе, дождись, а им не говори ни слова. Гамлет выпрямился, обвёл двор взглядом блестящих, как от лихорадки, глаз и снова широко улыбнулся, будто на сцене.       — Что ж, дорогая, — он вновь сжал податливую ледяную ладонь Офелии, — на поклон прошу. Партер, — он церемонно склонился перед галереей, увлекая за собой Офелию, — балкон, — обернулся к башне, — прекрасные места и знатнейшие гости, такие для театра честь всегда, — Гамлет выпустил её и приветственно замахал руками. — Что ж, первый акт закончен, расходитесь, господа! Билеты сдайте в кассу, королю, найдёте без труда его — ещё не столь он прежний свой утратил облик, чтоб вы друг друга не узнали. Прошу немного подождать лишь вас, потом же, добро пожаловать и милости прошу, — нас ожидает акт второй!       Он насмешливо поклонился Офелии.       — Жди, — вновь шепнул он, взглянув на неё прямо и вовсе без насмешки, и спешно удалился, на ходу снова вытащив свой истрёпанный свиток и надрывая горло чудным пением.       Офелия осталась растерянно стоять посреди пустого двора, комкая юбку, едва держась на ногах.       «Гости» завозились, встревожено переглядываясь, зашумели и потянулись к выходу.       Занимался по-зимнему кислый рассвет, растекаясь по железному декабрьскому небу жидким золотом и густым яблочным соком. Над сонной, обесцвеченной рассветными сумерками землей беспокойно бился белый ветер, надрывая волчью глотку стылым воем и глухо вторя рокоту стального прибоя где-то внизу, под глянцевыми скалами. На замёрзшей траве остро мерцал седой иней, отражая медленно гаснущие в светлеющем небе звёзды.       Гамлет остановил лошадь, спешился и принялся растирать затёкшие за многочасовой путь верхом ноги, одной рукой удерживая повод. Поодаль остановился Горацио и молча отвёл обеих лошадей.       Нынче они ещё засветло оставили Эльсинор. Принц, уставший, но совершенно спокойный, взял на конюшне лошадей и, не взирая на все возражения дражайшей матушки и свиты, на ночь глядя уехал из города с одним Горацио. Он никуда не держал пути, как быстро стало ясно, единственной его целью было хоть на краткое время вырваться из Эльсинора, который нестерпимо мучил его, раз освободиться вовсе не позволял долг. Принц галопом гнал по пустынному побережью, веющему морозной солью, и с каждым шагом измученной взмыленной лошади сухой взгляд его, кажется, насыщался и светлел.       Гамлет расстегнул брошь, скрепляющую тяжёлый плащ под горлом, раскинул его по инистой траве и улёгся, скрестив руки под головой, устремив взгляд вверх и успокоено вздыхая, словно спала, наконец, давняя невыносимая тяжесть.       — Милый мой Горацио, я здесь дышать могу… — глухо выдохнул он, прикрыв подрагивающие веки, будто и сам не верил и боялся спугнуть этот миг. — Здесь не язвят мне горло ядовитые пары, глаза не застит едким дымом, не выедает душу мерзостная грязь и хлябь, болотной жижей пристающая до самой кости… Осталась в ней моя лишь тьма, с которою я примирился уж и сросся, и только мой порок, что мне добродетели милее, оттого, правдивей что и ближе… Смиренно признанное зло, и то воинственно, которому мы ищем оправданье. И кроткий этот дьявол совсем уж не опасен Богу. Как блаженно здесь!..       Горацио, опустившись рядом с ним, вовсе не был так светел. Он хмурился и всё собирался что-то сказать, но каждый раз замолкал, не желая, видно, отвлекать Гамлета от блаженных мыслей, ставших редкостью.       — Мой принц, мне кажется, напрасно вы беспечны так, — хмуро проговорил, наконец, не выдержав. — Известно ль вам, какими слухами уж полон королевский двор?       — Ах, это? — Гамлет рассмеялся и приоткрыл один глаз. — Пусть себе болтают, какое дело мне? Ты знаешь, чем отличен я от здешней свиты? Я признаю свои грехи и сроду не играю в добродетель. Коль грешен я, что толку мне скрывать, и страшного что в том, что люди говорят о правде? Гораздо хуже их удивление тому, и вера в… чью-то непорочность. Я честно черён, свята преступно, лживо венценосная чета. Пусть сами смотрят, коли есть глаза. Всякий грешен, но не всякий честен в том. Или ты хочешь всяко белым быть?       — Вовсе не о том. Вы знаете, что вас любил народ, теперь рискуете утратить их любовь, не внять им всем словам о чести чёрной, им праведность, какую хоть, подай. Вы говорили сами, мало есть причин, что сдерживают руку Клавдия от нового убийства, и то — одна из них. Не будет той, удержит ль что его? Вы слышали, что нынче в намереньях его отправить вас на Альбион? И тут уж ведает один Господь, что может (иль должно) там приключиться! Мешает что ему, когда забудет принца Гамлета народ, утратит краткую любовь свою и восхищенье, прилюдно объявить, что принц погиб от Родины вдали от хладного меча, волны иль злой какой-то хвори?.. Опасно ваше представленье, принц!       Гамлет нахмурился, взглянул на него прямо, в оба глаза, и долго молчал.       — Нет, Горацио, иначе быть не может, — медленно, решительно промолвил он. — Я знаю, не отговорить меня ты хочешь и то слова не труса вовсе, я благодарен за твою заботу и отвечаю — сотню тысяч раз! — тем и тебе. Но есть ещё второй и третий акт. Плох тот актёр, что убежит со сцены со страха порицания и свиста. Нет, я останусь. Коль хочешь… можешь возвратиться в Виттенберг и там уж ждать. Порой быть рядом, знаю, тяжелее.       — Я знал, вы непременно так ответите, мой принц, — улыбнулся Горацио, — но должен был сказать, что знаю. Волненье велико, и Клавдий, и Её Величество боятся и стыдятся толков, и дьявол скажет лишь, на что то может их толкнуть. Я вас прошу лишь не увлечься и в пасть ко льву не прыгнуть без нужды.       — А я могу?       Горацио красноречиво промолчал и Гамлет снова рассмеялся.       — Что ж, знаю, что могу. Нет, дорогой Горацио, давно мне я этим ясно, и знаю я, что пасть могу, готов я и спокоен, однако же не значит это, что стремлюсь к тому и стану прыгать на клинок. Я не имею права, сам ты мне сказал. Однако же, — добавил принц после задумчивой паузы, — всё это означает, что должен действовать решительней я и скорей, и затянувшийся (столь жданнейший!) антракт придётся отложить покуда. Боже мой, как я устал, но вот теперь, лишь вырвавшись и полной грудью сделав первый вздох, вернуться должен и опять принять — грим, декорации и меч. Теперь, когда хотел бы я исчезнуть вовсе, без имени, без отблеска чужих венцов, уйти под утро это кромкой моря прочь, от тёмного проклятого чертога под руку с синевласой Ран… — он с сожалением вздохнул, сел и нервно обхватил руками колени. — Есть ли новости ещё? Я должен действовать сейчас же.       — Я слышал многое сегодня, однако важно — мало что. Полоний зол из-за Офелии на вас, хоть не осмелится сказать. Университетские друзья, — в тоне Горацио послышалась явная насмешка, — без меры разговорчивы и столь без меры же взволнованы здоровьем вашим. От них я слышал, где-то на пути сюда им повстречалась труппа кочевых актёров, которые, скорей всего, уже к рассвету будут здесь, к тому же…       — Вот как? — нетерпеливо перебил Гамлет, заинтересовавшись. — Это весьма кстати, мне одному на сцене сложно, я горло уж сорвал, а всё, считай, без толку, лишь мать перепугал до смерти. Что же, есть до рассвета краткий час, а после — в Эльсинор, на сцену, нас ожидает акт второй! — он в лихорадочном волнении обхватил Горацио ледяными руками за шею, прильнул к нему, с оттенком прежнего воодушевления, и вновь прикрыл глаза. — Пока же — я дышать хочу. Дыши со мной и не говори ни слова… Мне, право, рано в пасть ко льву.       В маленьком зале было душно, вот-вот, казалось, не хватит воздуха, будто тот весь загустел и опал на выстывший пол с беспокойными искрами. Сильно чадили оставленные без присмотра факела, и всё ещё нервно подрагивали струны брошенной в спешке актёрами в углу тагельхарпы, но уже совсем беззвучно, словно только нервно хмурясь от обиды.       Среди кресел с высокой спинкой, прежде выставленных плотными рядами, а нынче в беспорядке разбросанных, неподвижно сидел Гамлет. Его лицо раскраснелось в волнении и лёгком азарте, виски повлажнели, но в неровных красноватых отблесках он, немо напряжённый, казался смутной бестелесной тенью.       Горацио осторожно приблизился и слегка тронул его за плечо. Принц заулыбался, узнав, но не обернулся и даже не взглянул на него.       — Что же, я был прав, мой милый, — тихо проговорил он. — Один актёр на сцене никуда не годен, и много проще так. Теперь — сомненья прочь мои, и прочь усталость. Теперь обязан встать Сизиф. Теперь — да обнажится меч мой! — он взмахнул рукой, будто полководец, призывающий в бой, но в голосе его была скорее кисловатая насмешка, и взгляд светлых, почти прозрачных глаз с расширенными зрачками казался жутким, впиваясь и заражая больной неуёмной дрожью. Горацио невольно поёжился — прежде он не видел принца таким. Со смерти отца он пребывал в бессильном горе, изнурившем и смирившем его, после — в бешеной, слепой, презрительной ярости, заставляющей его, порой, необдуманно швырять ненависть в лицо и говорить о том, о чём, казалось, говорить вовсе не следовало. А теперь вот Гамлет был совершенно спокоен, и это как-то разом сделало его столь страшным, сколь не делал гнев. Принц улыбался и будто готовился взойти на эшафот.       — Что там, Горацио? — так же тихо проговорил он, и синюшно бледные пальцы, словно совсем машинально, нашли и крепко сжали рукоять меча.       — Там суета и паника, мой принц, — глухо отозвался Горацио, пристально глядя на этого нового Гамлета и пытаясь понять, где же он, его эшафот. — Никто понять не может, что стало с Клавдием, и в гневе ваша мать, она хотела видеть вас скорей.       — Мне не о чем с ней говорить, — покачал головой принц, — я ни скорее не явлюсь, ни после. И говорить она хотела только о тебе, о толках средь толпы, о Клавдии. И уж ни словом больше. Нет, право, не о чем, — он решительно стукнул ладонью по подлокотнику кресла, поднялся и, прямо глянув в глаза Горацио, снова улыбнулся. — Через кого угодно, милый друг мой, передай Её Величеству, что не приду, но ей не надо говорить причины… А лучше — отправляйся сам. Пусть сколь угодно требует она, но видано ль такое, чтоб раньше часа уходил актёр из-за того, что мать беснуется под сценой? Нет, есть теперь важней дела… Как передашь, вернись и жди в моих покоях, я буду скоро там, но непременно жди, не отлучаясь, — Гамлет замолчал, прищурившись и презабавно сморщив нос, вдруг шагнул вперёд и крепко, отчаянно крепко, обнял Горацио, на краткий миг прижавшись лбом к его шее. — Иду, пора, — еле слышно выдохнул он. — Прочие управились, пора и мне, чтоб грим скорее смыть и сжечь в камине никчёмных щепки декораций. Да обнажится меч мой! — снова насмешливо воскликнул Гамлет уже в дверях, отсалютовал мечом и скрылся.       «Будто, и впрямь, на эшафот», — пронеслась у Горацио непрошеная мысль.       После душного зала просторный коридор показался страшно выстывшим и сырым. По полу тянул влажный сквозняк, в пляшущем свете по стенам метались чудные, искривлённые тени. Всё казалось странным, отрывисто-угловатым и плыло перед глазами.       Гамлет остановился и схватился за виски, поёжившись. Из хоровода на стене тут же выступили две тени, и отсветы сложились в знакомые черты.       — Вам дурно, принц? — хмурясь, осведомился Розенкранц.       — Мне? Дурно? Нет. Я чувствую себя прекрасно, быть может, так, как прежде никогда, — Гамлет прислонился плечом к стене и улыбнулся, с ноткой неожиданной лёгкости и лукавства. — Чудесна ночь, не правда ль?.. Дивнейший пейзаж я вижу в темноте, и слышу хор в тиши. Вы слышите?..       — Нет, принц. Нет ничего во тьме, за исключением её самой, — сильней нахмурился Розенкранц, — и нечего там видеть глазу. И заставляет думать это, что всё же дурно вам, и на сердце у ваших преданных друзей не камень, но скала лежит от беспокойства. Что с вами, принц?.. Неужто вы не видите, как глупо скрываться средь теней, не видных прочим, отвергая преданную руку?..       — Вы, стало быть, истерзаны тревогой, и больше мучает мой ад вас, чем меня? — Гамлет заулыбался шире, на мгновение прикрыл глаза и заговорил снова, ровно и звонко: — Дьяволом я, верно, одержим. Он шепчет непрестанно в ухо, сидит в груди, скребёт когтями, и направляет все порывы рук моих… И губ. Схватил меня, оплёл, толкнул в те чёрные объятья, в которых нынче безвозвратно утратил разум я, и чистоту, и веру. Язычник нынче я скорей, чем христианин. Тот бог отверг меня, отныне не придёт и на пороге смерти, пусть бы даже я сумел молитвами себя довесть до исступленья и церковь утопить в слезах покорных. Но и пытаться я не стану, — принц оттолкнулся от стены, слегка нетвёрдым шагом подошёл ближе, к утратившим дар речи университетским друзьям и, вытянув тонкую руку, цепко ухватил Гильденстерна за ворот. — Вот мой грех! Смотрите, слушайте его! Я отдаю его и вам, и целому дворцу, и господу тому, который позволяет жить во лжи, которому для светлости и святости довольно, чтоб ты молчал, чтоб проливал ручьи коровьих слёз, жевал свой клевер на своём лугу и поднять не смел на ален взгляд! Пускай глядит! Я смерти не боюсь и ада, страшнее много здесь, где ты не грешен, коль только о грехах своих молчишь! — он сжал дрожащие пальцы на чужом горле и встряхнул так сильно, что Гильденстерн захрипел; Розенкранц попытался прийти ему на помощь, но принц отшвырнул их обоих и выхватил меч, указывая отблёскивающим остриём то на одного, то на другого.       — И вы молчите тоже! Молчите, и для многих глаз святы, хотя разить исподтишка готовы, с тем и для того, что раз уже сразил! Что скажете вы мне?.. Понять не в силах слов моих? Скажете, что я, и верно, одержим, что только дьявол смог бы в душу заронить такую гниль, какой она теперь гниёт?.. — Розенкранц остервенело замотал головой, и Гамлет расхохотался. — Моя гниль на виду, а ваша — в тайне до поры, а после будет поздно. Кто ж ею ваши души заразил, неужто, не дьявол мой, но тот ваш бог, тот, что свят и глух, который лиц не различит и с шага, если только не споткнётся о тебя? Слушайте его, а для меня — приберегите камни! Безумен, верно, я, и впрямь, раз клевером давлюсь и поднимаю выше взгляд, чтоб об меня споткнулись. Безумен! — он внезапно совершил молниеносный выпад, и меч просвистел в какой-то доле дюйма от уха Розенкранца. — В груди моей не сердце — гниль. И снова шепчет дьявол… Я мог бы прямо здесь, сейчас, сию секунду отправить к богу вашему обоих вас, единожды мечом взмахну, туда, где будет мало вам молчать, и ад кромешный! Я готов к нему, он неусыпно следует за мной и спит в моей груди, и ежечасно требует — проснуться… Я готов к нему, и меч готов, могу вонзить сейчас и пригвоздить к стене. Мне всё равно! — принц отступил на шаг и замахнулся, похоже, всерьёз, с поразительно спокойным взглядом, улыбаясь, но в последний миг его что-то удержало, какая-то неожиданная мысль, новое озарение; он отступил и рявкнул только: — Подите прочь!       Повторять, разумеется, не пришлось. Едва услышав резкий окрик и увидев опустившийся меч, Гильденстерн и Розенкранц оба перекрестились и бросились прочь, не оглядываясь.       К покоям Гертруды, сухо усмехнулся Гамлет.       Он вновь обессилено прислонился к стене, тяжело дыша, разгорячённый. Убрал меч в ножны и крикнул вслед:       — Мой дьявол зол, я не желаю исповедаться. Идите к чёрту! И тем, чью голову клонит корона, скажите так! Идите к чёрту!       — Да обнажится… — тихо добавил принц, уже обращаясь к себе самому, и осёкся. — Да обнажится меч мой?.. — еле слышно переспросил он, закрывая глаза и ожидая ответа.       Его знобило. Перед глазами снова всё плыло.       Из–за поворота тёмного коридора показалась сперва седеющая лысоватая макушка, следом — острый нос и сутулое плечо.       Гамлет тут же замер и насмешливо сощурился, наблюдая.       — Советник, право, бросьте, — мягко окликнул он, — идите. Рад видеть вас, Полоний благородный. Верите ли, я нынче вас искал и шёл за вами — и полночь даровала эту встречу. Чудесна тёмная пора, что так щедра на исполнение желаний.       Полоний отрывисто вздохнул, как сполохнутая хищником суетливая белка, прокашлялся, выступил из-за поворота и поклонился. Гамлет окинул его от нервной испарины на лбу до беспокойно сплетённых пальцев цепким изучающим взглядом, словно заново оценивая и взвешивая, но тут же склонил голову набок с ребячливым лукавством.       — А к вам — добра ли эта ночь, советник? Вы так же маетесь бессонницей теперь, как я, боясь наедине остаться с нутром своим и грузом, иль просто говорить хотели с принцем вашим, и разговор никак не мог дождать утра?       Полоний задрожал сильнее, комкая парчовый ток.       — Нет, благодарю, я сплю вполне спокойно.       — Удивительно.       — Уверяю вас, ничто не тяготит мой сон.       — В самом деле, — Гамлет чересчур сердечно и понимающе кивнул, — у нас болеть не может то, чего мы лишены.       — Нет, принц, вовсе не о том, — советник на мгновение запнулся, будто почти различил яд, и засуетился пуще прежнего. — Я с вами говорить хотел, и повод, без сомненья, есть, и, несомненно, повод важный. Это представление заставило меня…       — Прошу прощения, какое именно? — вкрадчиво уточнил Гамлет. — То, что нынче вечером всех нас в волненье привело, иль что вчера не далее полудня занимало Их Величества и некоторую… — светлые глаза вновь прошлись с ног до головы, — свиту?..       — И то, и это, принц, и то, и это. Я говорю об этом, помышляя, что имею право говорить, ведь, если вдуматься, чьё право здесь, как не моё… Так вот, милорд, о деле. — Полоний вернул ток на голову и вздёрнул подбородок, словно это могло придать ему твёрдости. — Я говорить хотел о дочери и требовать по праву непреложному отца остановиться и не встревать в дела семьи, где вашей власти нет! Смущённая и сбитая с пути вашими речами нечестивыми и тёмными, бедняжка тужит, не находит места, мечется вместо того, чтоб быть послушной и смиренной, как подобает доброй христианке, и добродетельно покорной воле своего отца. Я видел, что вы пишете тайком, на что её толкаете…       — Какова воля отца? — тихо, угрожающе раздельно процедил Гамлет. С каждым словом Полония он застывал и леденел, и теперь его взгляд был таким тяжёлым и тёмным, что, казалось, мог раздробить вместо меча. В глубине расширенных зрачков отчаянно колеблющиеся чаши весов застыли — принц решил и отрезал себе путь назад. — Какова твоя воля, советник?.. Собственной честью выкупить тебе, трусливому червю, место подле трона?..       — Моя воля — всего лишь выгодная партия при дворе и благополучие семьи! Это — женский и дочерний долг! — сорвавшимся голосом воскликнул Полоний, воинственно нахмурив седые кустистые брови и сжав морщинистые кулаки. Страх смешался в нём с оскорблённым негодованием и окончательно лишил здравой осторожности. — А вы, погрязнув во грехе, в разврате, мерзком богу, забыли, по всему видать, природу нормальных, господу угодных чувств и связей! Не думайте, не знают будто о природе вашего безумья и низости паденья! Ничто не спрятать с глаз людских, и зрят они всю мерзость в вас, и, глядя принцу нашему в лицо, видят демона, в грязи, в грехах, спокойно их носящего, без отвращения; видят, и морщатся от омерзения у принца за спиной! Вы глухи стали и не слышите, что говорят, а я всё время слышу, и горько мне о славном роде Гамлетов слыхать такую гадость… Ей–богу, лучше б вам погибнуть в тот же день, как королева вас родила на свет!       Гамлет сощурился по-змеиному холодно и зло, не мигая.       — Да, порой я думаю об этом. Быть может, вправду было б проще так, не болеть теперь и не терзаться, мечась от алтаря до плахи, а вовсе не являться этой преисподней. Однако, на твою беду, я здесь.       Он приблизился вплотную одним молниеносным рывком, намертво вцепился в рыхлые плечи советника, не позволяя ни на йоту отстраниться.       — Я должен сделать ход сейчас, иначе будет поздно, всё зайдёт в тупик иль он ударит первым. Эта роль была предписана другим, но ты, ничтожный лжец, молчащий о крови, продавший собственную дочь, займёшь верней их место, — принц скалился и шипел сквозь зубы в самое перекошенное ужасом лицо, отрывисто, гортанно, безжалостно, и его ярость окутывала их обоих вихрем раскалённой ядовитой тьмы. — Ты будешь здесь моим посланьем Клавдию, моё предупреждение и вызов, но там, коль повстречаешь короля, на сплетнях ставший летописцем, будь гонцом. Открой ему, что я теперь такое, его, уверен, позабавит летопись твоя. Быть может, ты из преисподней увидишь и её конец.       Гамлет резко выдохнул, позволив тёмному вихрю захватить его целиком, витиевато поклонился и одним ударом вонзил меч по самую рукоять. На миг к горлу подступил тошнотворный страх перед первой кровью на своих руках, но принц заставил себя не отворачиваться, не отводить взгляда, смотреть, как раскрывается под лезвием алое нутро, как закатываются бесцветные глаза, как с мучительным хрипом гаснет чужая жизнь, и лишь после медленно осел на залитые кровью плиты подле мертвеца.       — Прощай, советник. Мы свидимся ещё в аду, для нас обоих нет теперь других путей, — едва слышно выдохнул он. На глаза навернулись горькие слёзы по собственной безвозвратно потерянной душе, и принц остервенело смахнул их измаранными багрянцем манжетами.       Гамлет плотно притворил и запер дверь, опустился в кресло у стола, напряжённо выпрямляя спину, и в упор глянул на Горацио — тот успел задремать в ожидании, прислонившись к спинке кровати.       — Я с казни только, — тихо проговорил он, — я там утратил всё, где быть могла ещё душа, хоть чем-то, хоть тончайшей ветхой нитью, связанная с небом… Мёртв Полоний. Горацио враз очнулся и выпрямился, васильковые глаза блеснули колко и настороженно.       — Мой принц?.. — глухо переспросил он, щурясь, будто не мог поверить. — Мёртв? Полоний? От ваших рук?.. Неужто?..       — Да. И мне теперь, пожалуй, и в аду не будут рады, и для нечистого отвратен станет лик мой… Всё равно. — он прикрыл глаза и просяще протянул обе руки. — Горацио, дай руку мне. Мне холодно. Горацио подошёл, но вместо протянутых рук схватил его за плечи и встряхнул, приблизившись вплотную.       — Принц, вы слишком далеко зашли! — сквозь зубы прошипел он. — Право, это чересчур! Зачем на руки и на душу принимать кошмарную печать невинной крови? Советник ничего не знал, страх — вот его единый грех! Вы стали, Гамлет, поразительно и неоправданно жестоки…       — Советник руки лобызал убийце! — повысил голос Гамлет, оттолкнув его и глядя снизу вверх с такой горькой, раненной, загнанной яростью, словно в этот миг был готов пырнуть и его. — Стелился перед ним и в рот заглядывал, так точно, как прежде клонился пред моим отцом, за место подле короля и власть Полоний множество грехов с ним разделил, страх — первый только среди них, там много больше, дорогой Гораций, и замыкает преступление столь мерзкое, что ты не в силах и помыслить! Пусть даже кроме этого — его вины довольно, всякий, кто пред душегубом голову склоняет, гнёт поклон, плюётся ядом льстивых сладких фраз, давая безнаказанным уйти, мгновенно сам становится пособником убийства! — он вскочил и едва не со злорадством ткнул пальцем в грудь Горацио. — Так точно ты, мой милый друг, становишься теперь пособником убийства моего, и кровь Полония с меча и рук моих к твоим печатью перейдёт! Не будешь чист и ты, коль так смолчишь о преступлении моём!       — Я был пособник вашего греха задолго до того, как руки ваши обагрились кровью, — сухо отозвался Горацио, глубоко судорожно дыша, и медленно опустился в соседнее кресло. — Ни разу, принц, ни разу не перечил вам, ни разу не жалел о том, в какую тьму толкнули Вы меня вслед за собою, и не робел я на пороге ада, в какой швырнут меня вослед за всё, чем я успел в земной стезе в грязи и тине утопить души бессмертной свет и бога. Принц, я молчал, хоть столько мог сказать, без счёта! Я без слов готов за вас лишиться вечности и божьего благословенья. И нынче говорю, как тот, кто за руки держал вас, Гамлет, на хлипкой той дороге, которую избрали вы, как тот, кого любили, — вы забылись, принц, и слишком далеко зашли. Вернитесь, хватит.       — Я толкнул?.. — яростно прошипел Гамлет, ощетинившись. — Мог сказать без счёта?.. Я за руку тебя, Горацио, не вёл, а нынче не могу вернуться. Поздно. По шею я в болоте и тону всё дальше. Я думал здесь, в трясине, твоя рука опорой станет мне. Но ад за той чертой тебя страшит сильней, чем здесь. Иди назад, коль хочешь. Всё равно… — его светлый взгляд стал совсем неподвижным и холодным, чужим, и Горацио на мгновение почти смутился под ним. — Прошу ещё одну услугу оказать. Письмо моё, — он церемонно протянул свёрнутый свиток, — прошу тебя отдать Офелии. Найди её, вручи ей лично, скажи, что от меня, чтоб непременно там читала, где не будет лишних глаз. И после волен ты идти туда, куда тебе лишь вздумается. — Гамлет холодно склонил голову в знак прощания и, не обняв его, как прежде, не коснувшись ни щеки, ни губ, чеканным шагом поспешил покинуть покои. — Прощай. Я на рассвете, по всему видать, отправлюсь в Англию, — бросил, на мгновение остановившись, и дверь за ним захлопнулась.       Горацио, ожесточившись и заледенев, остался неподвижен.       Ночной бархатный мрак уже сменился невнятно-серой предрассветной дымкой, и было влажно и промозгло. По жухлой траве клоками стелился туман, напрасно пытаясь укрыться в немощных стеблях, и кое-где уже поблёскивала роса.       Маленькая процессия спустилась с замкового холма и направилась к побережью, где среди рваного, колышущегося над волнами прибоя гобелена тумана виднелась уже тёмная глыба корабля, ожидающего принца и его сопровождающих. Гамлет зябко кутался в плащ и ни на кого не смотрел, сутулясь много сильнее обычного.       Всю ночь он провёл вне замка, и никто не знал, где. Горацио, впервые с Виттенберга мучаясь бессонницей, снедался беспокойством о нём, мало ли что могло приключиться с принцем в такой час, и, того хуже, мало ли что могло прийти ему в голову. Но искать так и не пошёл. Ему всё ещё слышалось, как оглушающе монотонно капает с тонких пальцев тошнотворно вязкая кровь. Ненужная кровь.       Гамлет вернулся сам, меньше часа тому назад, озябший, застывший, в насквозь промокшей одежде, и до сих пор не проронил ни единого слова, только кратко кивнул в ответ на беспокойные причитания Гертруды о том, что отплыть следует как можно раньше. Тусклый взгляд его блуждал ощупью, тщась найти опору, и, хоть принц не пожелал ничем делиться, так и не заговорив с ним, Горацио был уверен — нынче ночью к Гамлету снова являлся отец, вырванный из ада кровью на сыновних руках и его казнью.       На берегу было ветрено, море беспокоилось и тревожилось, атакуя берег с неутомимой слепой яростью, то и дело оглушал рокот и далеко разлеталась солёная дробь.       — Что же, милый Гамлет, — проговорила Гертруда, положив одну руку сыну на плечо, а другой ласково отводя волосы ему со лба, с видом терпеливой и всепрощающей матери, — уж веет утром, и готово солнце на землю бросить первый сонный луч. Пора тебе. И горько расставание теперь, но будет, право, лучше так. Полония убийство не простит народ, и, коль мы даже умолчим о правде, проникнут слухи с ветром, сквозь стены просочатся, и прольются с ливнем в Эльсинор, и дальше растекутся реками — и разнесутся скоро так, как мчится в цель стрела. В Дании и жизнь твоя в опасности отныне. Уж лучше претерпеть разлуку и после свидеться нам вновь в покое, чем в страхе жить за жизнь твою. Мы будем ждать тебя, и ты вернёшься скоро, быть может, лето не иссякнет до тех пор.       — Быть может, — эхом отозвался Гамлет, захрипнув от долгого молчания. — И всё же уплываю с тяжким сердцем, с тем тяжесть большую оставив здесь. Такая тяжесть, верно, топит корабли и голову клонит в объятья смерти. К концу плывём и я, и Эльсинор, у каждого из нас остались крохи времени в карманах, которым впору голубей кормить, — он поднял голову и твёрдо устремил на Горацио, немо стоящего поодаль, сухой острый взгляд. Обратиться к нему прямо не позволяла гордость. — Но, отправляясь нынче к Альбиону и теченьям горьким покорясь, я здесь оставлю тень свою. Вверяю вас глазам её и слуху, и заклинаю неотступно след во след скользить затем, чтоб руку дьявола отвесть. Я неотлучно буду здесь, пусть нынче вы увидите, как я взойду на борт, тревога разорвёт меня на части, с тем, чтоб часть оставить в замке.       — Сдаётся, милый Гамлет, тебя терзает страх дороги дальней и страны, где до сего ни разу не был, и вряд ли можно больше здесь найти, — с отрывистым смехом промолвил Клавдий, явно торопя. — Сбрось груз своих тревог! К вам будет нынче милосердно море, и примет Англия радушно. Ты скорей вернёшься к нашим берегам, чем мать успеет загрустить в разлуке с сыном!       — Я всё сказал, — тихо отрезал Гамлет, плотнее закутавшись в плащ и став вдруг совсем тонким. Казалось, его вот-вот переломит пополам срывающийся с моря ветер. — Теперь молю я всех богов, меня презревших прежде, чтоб вам, матушка, хватило разума и сил меня послушать и глядеть внимательней.       Он медленно склонил голову в знак прощания, накинул капюшон и молча вступил на лодку, уже спущенную на воду, которая должна была довезти его до корабля. Следом, отвесив низкие поклоны Их Величествам, вступили Розенкранц и Гильденстерн. С болезненным всплеском стремительно вспороли воду вёсла, и лодка отчалила.       Сильно хмурясь и то и дело оглядываясь, Клавдий тут же поспешил вернуться к замку, будто в спину ему ударил хлыстом ледяной ветер. Гертруда замешкалась, долго стояла на тропе, будто всё хотела заговорить с Горацио, но так и не решилась, и ушла следом. На землистом лбу залегла глубокая складка, похожая на размашистый порез — на этот раз выпад принца достал её и поразил надёжнее клинка.       Странно, непривычно бледный, Горацио приблизился к кромке воды, напряжённо застыв, будто его сковала мучительная судорога.       — Да будет море милосердно, принц, — тихо проговорил он, щурясь тяжко и горько. — Быть может, солью это море смоет кровь, и с дланей ваших, и с ослепших ныне глаз, и вы иначе сможете услышать слова мои, увидев всё же, что обоюдоостро ваше остриё, и руки обратились в сталь клинков, а я не думал даже отрекаться — ни от вас, ни груза этой стали с ваших плеч, — я так готов нести его, как нёс уж столько лун, — но лишь от той ненужной крови, что нынче пьёте вы, отправив душу под топор и всё же бросившись на зубы льва, от боли злой своей и без нужды. Услышьте, принц, и возвращайтесь снова зрячим, — он замолчал, склонив голову. Лодка уже почти не различалась среди тумана, и паче того — тонкий надломленный силуэт в ней. Волны монотонно и глухо бились о сколотые скулы камней. — Я же, оставаясь ныне здесь, у грани льда и волн, в недвижной тьме, сказать теперь могу, что вы ошиблись всё же, говоря, что волен я в своём пути и выбраться могу ещё из нашей топи. Вместе с тем, как ваша помертвела, леденея, и взошла на эшафот, моя душа выдерживает ныне страшный бой и шторм, с упрямством римским, заранее, увы, смиряясь с пораженьем и без надежды обнажая меч. И вам неведомо, что там бушует, Гамлет, с вашей виселицы не видать то поле брани, где теперь стою я на смерть, разрываемый на части, в клочья, в пыль: вы не слышите, как непрестанным шёпотом изводит разум Асмодей, как рождает в сердце гниль и сеет в душу недостойный гнев, как распинает волю и смиренье над пучиной ядовитой тьмы. Если б знать вам, Гамлет, вы бы никогда не усомнились в верности моей, вместе с тем страшась моей войны, как собственного ада, — он сухо поджал губы, выпрямился струною, и васильковый взор его, вновь устремившись в марево, среди которого затерялся принц, был безжизненно жёстким, истинно так, как застывает воин, обнажая меч в отчаянной и безнадёжной схватке. Где-то среди ледяных лат засело язвящее остриё. — И я… я не могу исполнить ваших просьб, впервые отвергая прямо. Я, не лукавя, говорю и повторяю снова: ваше представленье слишком далеко теперь зашло, и продолжать я не хочу, ни акт второй, ни третий, с той ролью, что мне вы отвели. Довольно. Пуще не хочу я рядом глаз её и ничего, что хоть на малый шаг её приблизит к вам… — тихо, едва слышно добавил он, прикрыв на мгновение веки, словно об этом говорить, не лукавя, ему было много тяжелей. Медленно вытащил из-за пазухи измявшийся свиток, оставленный Гамлетом накануне, и протянул ярящейся волне, будто кусок мяса хищному зверю. Море подхватило его, проглотило и ответило, кажется, довольным рокотом. Асмодей кратко рыкнул и опустил до поры окровавленный меч.       — Да будет море милосердно, Гамлет, — повторил Горацио, вновь подбираясь и сухо леденея, и, больше не оглядываясь, вступил на крутую, почти отвесную тропу к замку.       Принц отбыл. Над Эльсинором вот-вот должно было подняться бледное и робкое зимнее солнце.       Луна в эту ночь так и не показалась, облепленная мутными тучами, что клейкой паутиной. Отчего–то казалось, что от этих туч нестерпимо несёт болотной тиной, и на ощупь они такие же. Топкие…       Где–то неподалёку особенно громко в сонной тишине клокотала река. Офелия сощурилась, повела перед собой руками, пытаясь разогнать прилипшую к векам слепящую ядовитую дымку, и медленно поднялась на стену, ощущая под босыми ступнями сковывающий холод выстывших ступеней.       — Месяц в венце светит тускло, тускло, под ноги со стилета сыплется ржавь, и корона его — в буроватой стружке, и рук на мече никогда не разжать — хладом смертельным сковало железо, и стынет в земле заблудившийся вой. Месяц в груди пополам перерезав, воротится снова домой… Ох, хладно тебе, хладно, а мне и того холоднее…       Она покачнулась и оступилась. Из трясины показались руки, все облепленные тиной, и подхватили.       — Леди, зачем вы здесь?.. — с трудом проговорил Горацио, резко и сухо, закостенев и глядя куда–то на аспидное море внизу — лишь бы не на неё. Горло, казалось, всё забилось песком. — Час поздний и суров февраль. Опасно так одной бродить, не ровен час сорваться. Пойдёмте, отведу назад.       — Одна, как тот, кто греется в земле отныне там, у холмика… — хрипло отозвалась Офелия, блуждая невидящим взглядом под собственными ногами, и вдруг завыла и отчаянно зарыдала, обмякнув. — Во много бинтов затянули ему рану, один за другим, один за другим, и лекарь сказал, чтоб в тепле — затем, видно, его закрыли в гроб, заколотили и зарыли поглубже, и засыпали землёй, и заложили камнями… Им, верно, лучше знать. А я к утру должна накипятить ему новых перевязок, ищу, куда отнести, и никто не хочет мне сказать — затем, видно, что хворому нужен покой?.. Пусть себе спит, пока положено ему спать, — так мне сказали… Затем, видно, что скоро его откопают?.. Негоже ведь столь долго предаваться сну… Не вижу, кто ты, — посетовала она, вытягивая руку и пытаясь дотронуться до его лица. Трясущиеся, сбитые пальцы прошлись по холодной шее чутко и неожиданно споро, будто что ища, и Горацио едва не отшатнулся, удержавшись отчаянным усилием воли. — Скажи ты, скоро мне его ждать?.. Не дело будет, если, возвратившись, Лаэрт застанет двух на месте одного, а собственный отец ни одного из них не встретит — так и скажи ему, да, да, так и скажи непременно, немного времени осталось… Да не забудь передать, чтоб укрывался теплей и кутался, как следует, ночи нынче морозные и земля холодная, как были его руки, когда зарывали… Да не смотри, коль станет ворчать. Не вижу, кто ты… Назовись!..       — Горацио, — глухо выдохнул он, опустив её на лестницу и отдёргивая пальцы, будто от чумной.       — О! Месяц в кровавом венце потонул в болоте, так говорят, — разом утихнув и походя на всклокоченного совёнка, многозначительно склонила голову набок Офелия. Руки тут же убрались с шеи, едва не разодрав, судорожно вцепились в его ворот и притянули почти вплотную. — Чуешь, как несёт гнилью? На весь дворец. Но от живых сильней, чем от мёртвых, от тех так, да и то не сразу. А тут о–ох! И от тебя тоже, — добавила вдруг она, ткнув пальцем ему в грудь. Мутные, ослепшие, казалось, глаза смотрели цепко и зло. — Так, что дышать невмоготу, и зуб на зуб не попадает. Чуешь? Мертвяки так не пахнут, нет… Расскажи мне о нём? Ты спустился следом, а прочие онемели. Господи, неужели же невдомёк, что акацию дарят наедине, иначе Асмодей превратит её в чёртову дюжину жёлтых лилий?.. Мерзкие, мерзкие лилии! Я не хотела их, так не хотела, а теперь ими повсюду усыпано, и мне больно ходить по ним, больно носить внутри и страшно думать — неужели же отец мой теперь в мёрзлой земле под камнями и дерном из-за дьявольских этих цветов, что в руки брали то одни, то другие, заедая непременно после календулой? Боже! Моя бы воля, я б каждому дала побольше лаванды, чтоб ими, как крюками, вырвать лилии из чужих чресл и собственного чрева, чтоб удержать умы, сердца и губы от этой мерзости, и первому — коронованному этому сатиру в чужих увядших венках. А тебе, сударь, пяток гортензий — в каждую руку, чтоб держать их по швам, на веки, чтоб закрыть глаза и быть ещё большим слепцом, чем теперь, да одну воткнуть посередине груди, вот здесь, вот здесь…       — Довольно, — тихо отрезал Горацио.       Честь и долг, неистребимые в нём прежде, призывали вновь приблизиться, укутать её собственным плащом, на руках унести с февральского мороза, до самого рассвета оберегать беспокойные, омрачённые горестным безумием сны — и тут же вставал на пути Асмодей, заглушал веление доблести ядовитым шёпотом, вцеплялся в горло тёмным когтистым гневом, обращал ристалище под ногами зыбучими песками, и Римлянин замирал, не в силах сделать ни шага. Офелия замолчала и медленно поднялась, вжалась спиной в зубья стены. Грязные, слипшиеся волосы скрыли её лицо, и плечи, едва прикрытые обратившимся в лохмотья тесным платьем, ломко дрожали. Они стояли друг напротив друга, застыв, онемев, слушая, как где–то в глубине неистово рычит и воет Асмодей, и измождённая полночь билась над ними стуком копыт Хельхеста.       — Прошу, уйдите, — сипло выдавил Горацио наконец.       — Мне некуда теперь идти, он не оставил мне других путей, — Офелия выпрямилась, глянула на него прямо и остро, и на какое-то мгновение её взгляд казался осмысленным, а голос звучал резко и яростно, без тени истошного причитания, но проблеск тут же исчез. Она визгливо всхлипнула, обхватила себя за плечи и продолжила глухим, заговорщицким шёпотом, каждым словом глубже вгоняя жало: — Теперь все только и говорят, что о его жёлтых лилиях, судачат так и эдак, окропив мохнатые лапки золотом, но никто не хочет говорить о нём самом. Господи, кто мне расскажет?.. Разве только сам дьявол и мертвец из трясины, которому нечего и пытаться перебить вонь гнили ладаном… Я им не верю. Они все отводят глаза, шепчут в сторону и противно потягивают носами, но ни один всё равно не чует, как смердит болотом. И ни один не хочет рассказать правду, хоть все знают, все знают… — она скривилась, словно снова собиралась зарыдать, и поспешно продолжила, обижено поджав губы: — Я знаю, они говорят, у тебя целый букет коралловых роз, и ты снова и снова даришь их ему, а он давно носит их за пазухой, вместо икон кладёт у кровати, чтоб потом на шею надевать, как висельник. О, об этом трещит каждая галка, с тем встаёт солнце, и могильщик уж подумывает о том, чтоб высекать на камнях вместо имён… — она склонила голову и забормотала, быстро, сбивчив, истерично комкая грязное платье и неведомо к кому обращаясь: — Ещё говорят, это он вырыл эту чёртову яму, чтоб тебя зарыли поглубже, это он натаскал камней и присыпал дерном, чтоб уж не нашли… Он, он пригвоздил, как неуклюжую седую бабочку, это его жало пропороло солнце и остриём вонзилось в небо, оставило меня совсем одну со стервятниками и сатирьим зачатком… Они всё время говорят, их невозможно не слушать, но я не хочу, не хочу, не хочу об этом думать… О, как несёт болотом!.. — сорвавшись на хрип, выкрикнула она, вцепилась в спутанные, посеревшие волосы и снова забилась в припадке.       Горацио закрыл глаза и молчал. Римлянин припадал к смешанному с кровью песку ристалища и отчаянно молился, не веря. Под её выпитым, замершим, измаранным едкой сажей взглядом пальцы на рукояти разбитого меча леденели и мякли.       Не удержать, не выстоять…       — Тебе бы, сударь, галкой быть — таких молчаливых галок свет не видывал, а им пошло б на пользу, — еле слышно проговорила Офелия, затихнув. — И месяц нем, и кто под ним. Скоро, верно, станут ещё ниже, но так и не раскроют рта, пусть и придут вровень с этим холмиком в дерне… Чуешь, сунет оползень?.. Вот–вот, вот–вот, недолго осталось, можешь начинать считать секунды, чтоб успеть в последнюю перекреститься и оборвать, какую есть, лаванду с чужой клумбы. О, ты стал бы тогда отличной галкой, они смотрели бы на тебя с тем же почитанием, что и на того человека, каким ты был когда–то, но никогда не будешь впредь. Недаром самые дурные дела вершатся под месяцем, с которым никогда не видятся благие птицы. И тебе бы, коли ты галка, с ним не видеться — он берёт на рога, как бык, и ты вслед за ним пойдёшь на праздничный стол, таким немощным, таким слепым, не тщась даже рассмотреть его на свет. Он сбросит тебя с помостов, скормит червям и пучине — только дождись. Я знаю, знаю, знаю… Я расскажу, только спроси, — она застыла и смотрела исподлобья, исступлённо и тяжко, не мигая.       — Замолчи, — едва различимо рыкнул Горацио. Его страшно лихорадило, всё тело леденело. Асмодей скулил от ярости. Римлянин умирал, таща к плахе чужой крест.       — Говорят, — мягко продолжила Офелия, не сводя с него глаз, — под месяцем меньше врут, но едва ли месяц поступает так же, заплутавший в своих собственных сетях. Он сияет ярко среди тьмы, сулит пустую надежду и пропадает на рассвете. Неужто веришь ты его ярким цветам у сердца и пёстрым словам?.. Он обещает, обещает, обещает, и прячется за морем, а тебе достаётся влачить свой позор или броситься в волны, которые он по себе оставил, — она судорожно, со свистом вздохнула и со злыми слезами в голосе прибавила: — Пора тебе уж начинать махать крыльями да искать себе ветку получше, всё равно в конце останешься ни с чем. О, сомненья создал сам дьявол, верно, чтоб снова и снова мучить нас в неведенье и изводить неверьем, а после являться во сне с такими ответами, какие только может придумать ад, — она лукаво улыбнулась уголком искусанных губ, показав маленький клычок. — Ты, рыжая галка, верно, давным–давно не спишь, иначе твои кошмары уже выросли бы над тобой таким же холмом, как над ним. Ты бегаешь от острия, способного заразить тебя правдой, и, ослеплённый им, не видишь дальше шага. Что достанется тебе в итоге, кроме бесчестия по эту сторону и раскалённой преисподней — по другую?.. Я назову это бремя принадлежащим ему, коли волна вынесет его обратно, а ты, разбитый в битве меч, что найдёшь по окончании войны?.. Трясина поглотит нас, трясина поднимется выше неба… За что ты продал свою душу?..       Горацио зажмурился сильнее, отчаянно сдавливая виски. Её голос отдавался в голове траурным колоколом.       Офелия тонко всхлипнула и бросила с горькой издёвкой:       — Ты глупая галка, глупая…       Жало уткнулось в стальной остов, и что–то глухо сломалось в самой глубине лат. Горацио отнял пальцы от висков, поднял взгляд — цепкий, оценивающий, бесцветный, — и медленно, размеренно обнажил и занёс меч. Он был спокоен, нем и совершенно пуст, ломко застыв и задеревенев.       Офелия отшатнулась, закричала, пронзительно, тонко и жутко, в ужасе тараща тусклые глаза и сотрясаясь в новой судороге, и бросилась прочь, глухо стеная и оступаясь. Сбитые её ступни скользили по ступеням и оставляли неясный кровавый след.       Горацио обессиленно сполз по парапету, едва дыша.       Где–то неподалёку особенно громко в сонной тишине клокотала река. Полночь молчала.       Горацио лихорадочно вцеплялся в рукоять и хрипло молился, чувствуя, как силится сомкнуться над ним болото.