Средиземноморский флот

      Двадцативосьмипушечный фрегат Его Величества «Сазерленд» на всех парусах направлялся на юго-запад. Ветер дул попутный, над горизонтом только что показалось солнце, согревая своими первыми лучами прохладное мартовское утро. Фрегат шел на соединение со Средиземноморским флотом, которому требовались более легкие корабли для осуществления разведывательных операций, но была у него и куда более важная миссия. После недавней смерти Катберта Коллингвуда, талантливого командующего Средиземноморского флота, Адмиралтейство приняло решение направить ему на смену вице-адмирала Джеймса Роука, служившего на Ла-Манше, несмотря на наличие достойных кандидатов среди офицеров Коллингвуда. Роук, несомненно, считал себя заслуживающим занять этот пост, но в высших военных и правительственных кругах с ним многие могли бы поспорить. Сейчас же адмиралу пришлось совершать путешествие на двадцативосьмипушечнике. – Давненько я на таких маленьких фрегатах не плавал, – так адмирал отреагировал на приказ командования. На «Сазерленде» ему не нравилось практически все: название, вооружение, скрип палубных досок, выражение лица первого лейтенанта, фамилия второго, каюта – конечно же, каюта! – и койка, не нравилось, как гудит такелаж на ветру – в общем, решительно все, кроме, пожалуй, капитана. Капитан Морис Риттфорт сидел на марсовой площадке, мечтательно наблюдая за пробуждающимся рассветом и слушая звук, который издают паруса при хорошем ветре. Он сидел так каждое утро, когда позволяли погодные условия; ловко взбирался наверх по снастям, не считаясь с понятиями о солидном поведении, приличествующем капитану, и усаживался на площадке, раз за разом пытаясь распутать клубок сомнений в своей голове. Капитан был несчастен – он и сам хорошенько не знал, почему, и никогда никому об этом не говорил. Он вообще мало с кем разговаривал, если не считать докладов да приказов. Служба была всей его жизнью, больше у капитана ничего и не было. Когда-то у него была семья – давным-давно, еще в той, прошлой, жизни, но после смерти матери отец превратился в вечно пьяное и вечно недовольное существо, и Морис стал с ужасом возвращаться из школы в этот ад. Затем отцу стал составлять компанию за бутылкой какой-то то ли сосед, то ли знакомый, и, однажды оставшись в их доме на ночь, вломился в комнату к перепуганному ребенку и сотворил такое, о чем Морис предпочел бы забыть до конца жизни, но оно раз за разом возвращалось в снах, темных, липких и жутких. Морис принял первое в своей маленькой десятилетней жизни серьезное решение: бежать, бежать прочь из этого кошмара и не оглядываться. Оказавшись предоставленным сам себе, он добрался неведомо как до Плимута и долго смотрел на прекрасные корабли в порту. Морис не знал, чем отличается фрегат от брига и где у корабля фок-мачта, но, насмотревшись своими голубыми глазенками на это великолепие, принял второе важное решение. Он подошел к группке моряков на берегу и, набравшись смелости, спросил: – А можно с вами? Так он попал к капитану Риттфорту. Вспоминая его, Морис всегда улыбается. Джон Риттфорт – высокий, широкоплечий, с веселыми глазами и раскатистым смехом, настоящий морской волк! Именно он научил Мориса метко стрелять и прекрасно фехтовать, он тратил свое бесценное время на то, чтобы вдолбить в бестолковую мальчишечью голову истины морской науки (хотя вовсе не обязан был этого делать), именно он заставлял читать художественную литературу и учить языки (Морис не сразу понял, зачем это нужно) – в общем, готов был делиться собой настолько, что пожертвовал юному моряку даже свою фамилию. Морис ценил этот дар и счастливо улыбался, когда кто-то называл его «мистер Риттфорт». Но недолго длилась эта счастливая корабельная юность. Жизнь флотского офицера висит на волоске, ее может оборвать и маленький осколок ядра – как тот, что унес жизнь капитана Риттфорта. Огонек погас в глазах Мориса, и некому было зажечь его снова. Он остался без своего покровителя, и вскоре его – уже семнадцатилетнего мичмана – перевели на другой корабль, где царила совсем не такая дружелюбная атмосфера. Раньше Морис не задумывался о своей внешности, а теперь он с ужасом обнаружил, что его большие голубые глаза, бледная кожа, вздернутый носик, черные кудрявые волосы и хрупкое телосложение вызывают у четверых «товарищей» по службе презрительные ухмылки и комментарии. Он пытался не обращать на это внимания, но холодной январской ночью, когда он зашел после вахты в мичманскую, его твердо схватили за запястья, зажали рот и уложили на пол. Со страшной отчетливостью запечатлелись в его памяти все детали – треск раздираемой рубашки, оторванные пуговицы на бриджах, со стуком падающие на пол, руки, шарящие по его телу, смешки, мерзкие, унизительные слова, потом – резкая, не прекращающаяся боль, сдавленные крики и всего одна мысль: «Боже, пожалуйста, пусть я умру». А наутро Морис, выскальзывая рукой из разорванного рукава рубашки, рыдая в голос, пытался объяснить капитану – но тот не верил и верить не хотел, спасибо, что хоть устроил перевод на другое судно. Все это Морис старался забыть и никому не рассказывал, ни с кем не делился тем, что творилось у него в душе. Интимных отношений с кем-нибудь у него не было, женщины не пробуждали в нем того интереса, который наличествовал у большинства товарищей по службе. Вообще упоминания обо всем, что касается плотской стороны жизни, вызывали у него отвращение и ужас. Зато он преуспел на службе – уроки капитана Риттфорта не прошли даром, да и сам Морис обладал недюжинным упорством. Он блестяще сдал экзамен на лейтенанта и относился к своим обязанностям со всей ответственностью. Ни будучи в звании лейтенанта, ни став уже капитаном, Морис не гнушался общением с матросами, как некоторые флотские офицеры, а, напротив, старался знать все об их нуждах, никогда не повышал голоса без крайней необходимости и не применял телесные наказания. Матросы его любили, хотя он был замкнутым, сдержанным и редко улыбался. Только во время абордажных схваток капитан будто преображался, им овладевало какое-то веселое безумство, и он носился по палубе, растратив все пули на меткие выстрелы, и крушил врагов ударами своей сабли. Один из противников, испанец, оставил ему на память шрам, пересекающий правый глаз и бровь – и поплатился за этот удар своей жизнью. Ходили слухи, что после нескольких сражений с испанцами те дали капитану Риттфорту прозвище Эль Рапидо – Быстрый. Капитан Риттфорт был рад, что служит во флоте, ему нравился его корабль и команда, его не смущала бесконечная война – никто ведь не ждал его на берегу – и все-таки он был несчастен. Может быть, он хотел с кем-то поговорить не о прокладывании курса и не о направлении ветра? Может быть, хотел, чтобы его кто-нибудь любил не за то, что он удачливый капитан и известный рубака, а просто так? Этого Морис не знал, и каждое утро поднимался на марсовую площадку, чтобы никто не мешал ему погружаться в собственные мысли. В последнее время к обычным марсово-площадочным размышлениям добавилось еще одно, и оно беспокоило Мориса все больше. Адмирал Джеймс Роук. Когда адмирал впервые поднялся на палубу «Сазерленда», Морис ощутил, как все внутри него замерло. Он даже чуть не забыл поприветствовать Роука согласно уставу – такого с ним раньше не случалось. Еще до того, как корабль отправился в плавание, Морис понял, что адмирал ему нравится. Нет, не так нравится, как флотские офицеры, вызывавшие восхищение мастерски проведенными сражениями и продуманной стратегией; нравится не как флотоводец, а как мужчина. При одной мысли об этом Морис мгновенно заливался краской – вот ведь, до чего докатился! Но бедный капитан ничего не мог с собой поделать, он жадно наблюдал за адмиралом Роуком, любовался его властным выражением лица, ловил взглядом его движения – то, как он поправлял парик (Господи, парик на корабле, зачем??), как напряженно вглядывался вдаль при появлении паруса на горизонте, как стряхивал пылинки с мундира, как закусывал нижнюю губу, когда бывал чем-то недоволен... Недоволен адмирал Роук бывал часто. Морис со стыдом думал о том, что адмиралу не нравится находиться на скромном двадцативосьмипушечнике, который не предназначен для перевозки великих флотоводцев. Как это было принято на флоте, капитан уступил адмиралу свою каюту; она была лучшей на корабле, но и это Роука не устраивало. У Мориса сладко замирало сердце, когда адмирал посылал к нему адъютанта с приказом зайти в его каюту, но каждый раз это оказывалась очередная адмиральская претензия – то не так и это не эдак. Как всегда. Однажды адмирал заявил, что ему холодно ночью, а одеяло слишком тонкое, и потребовал выдать ему еще одно. Запасных одеял на корабле не было, и Морис, не колеблясь, отдал обожаемому адмиралу свое. Теперь ему приходилось укрываться плащом, но его грела мысль, что Джеймс спит под его одеялом. Морис не замерзал и шептал во сне: «Я люблю вас, мой адмирал... Люблю». Адмирал Джеймс Роук не был таким наивным, как двадцатидвухлетний капитан «Сазерленда». Он был ценителем хорошеньких флотских офицеров младше него по званию и редко спрашивал их согласия на то, чтобы их «оценили». Капитана Риттфорта он впервые увидел еще на суше, в офисе Адмиралтейства – тот спешил за приказами и даже не заметил Роука. Зато адмирал его заметил – заметил стройную фигуру, внимательно исследовал те части, что были обтянуты форменными бриджами, и, самодовольно улыбнувшись, представил, как будет укладывать этого беззащитного бледнокожего офицера в свою койку. Правда, шрам, пересекающий правый глаз, несколько портил всю симпатичность, но ничего – можно его на живот уложить, будет не видно, да и вообще, какая разница, что у него там на лице... Уже на палубе «Сазерленда», заметив влюбленные взгляды Риттфорта, – тот наивно полагал, что пялится незаметно – адмирал понял, что задача будет не такой уж сложной. Совсем не сложной.