Средиземноморский флот

      С того дня плавание превратилось в кошмар. Проснувшись утром под звон катающейся по палубе бутылки, Морис был уверен, что после такого случая разлюбит адмирала и прекратит с ним всякое внеслужебное общение. Это ведь нормальная реакция – избегать того, что тебе не нравится, верно? Но еще до вечера он понял, что на нормальную реакцию больше не способен. Боль и ужас привязали его к адмиралу еще больше, и хотел бы он знать, почему. Его будто затягивало в какой-то мутный водоворот, он послушно позволял рукам Джеймса ласкать себя, пару раз было попробовал воспротивиться, но низкий, тягучий голос убеждал его в том, что он не смеет, не имеет права так поступать, любящие так не поступают... И Морис верил, он безвольно смотрел в стену или потолок, покорно принимая в себя адмирала, и лишь иногда вздрагивал и закусывал губу. Адмиралу даже как будто нравилось, что он не двигался и почти ни на что не реагировал. Морис был уверен, что заслужил это, что так и должно быть. Он убеждал себя, будто сам виноват в том, что ему это не нравится. Особенно остро он чувствовал вину после тех моментов, когда его властным движением руки ставили на колени, он путался дрожащими пальцами в застежках адмиральских бриджей, Джеймс больно хватал его за волосы на затылке и вводил нечто огромное и горячее прямо в горло, и Морис с трудом сдерживал тошноту и слезы. Когда все заканчивалось и адмирал нежно целовал его в лоб, Морису было мучительно стыдно за то, что он с таким отвращением реагирует на необходимость доставить удовольствие любимому человеку. Сидя в предрассветной мгле на марсовой площадке, Морис уже не размышлял, а просто беззвучно рыдал, мечтая свалиться оттуда и свернуть себе шею, чтобы перестать чувствовать вину и положить конец ночным повинностям в адмиральской каюте. Когда «Сазерленд» соединился со Средиземноморским флотом, капитан вздохнул свободнее. Джеймс отправился на флагманский корабль и был так занят массой свалившихся на него новых обязанностей, что первое время он даже не звал к себе Мориса. Последнему же было не до размышлений – адмирал перевел его на сорокачетырехпушечную «Элизу», и дел было хоть отбавляй. Морис не хотел думать о том, за какие заслуги его перевели на более мощный фрегат, и, попрощавшись с расстроенной командой «Сазерленда», отправился на «Элизу». Ее капитана уволили из флота – Морис не знал, за что, но увидев, какой беспорядок царит на корабле, сразу подумал, что флот не очень-то пострадает от потери этого офицера. Первым лейтенантом на «Элизе» служил некто Эрик Симмонс – восемнадцатилетний светловолосый парень, обязанный быстрым продвижением по службе своему дяде, Райсу, – одному из Лордов Адмиралтейства. Об этом Морису рассказал Джеймс, вводя его в курс дела перед назначением на «Элизу» (один из немногих их разговоров, когда Джеймс говорил о службе, а не о всяких пошлостях). Морис сперва решил, что Эрик будет заносчивым препятствием для нормального функционирования корабля, но вскоре понял, что ошибся. С первых же минут, проведенных Морисом на «Элизе», первый лейтенант проникся к новому капитану искренней симпатией. Эрик был просто счастлив, что появился командир, который не даст спуску матросам и приведет наконец корабль в порядок. Морис, в свою очередь, был приятно удивлен – Симмонс оказался толковым подчиненным, понимавшим приказы именно так, как их нужно было понимать (а не так, как их понимали большинство молодых лейтенантов, обладающих высокопоставленными родственниками). Лейтенант поднимался еще раньше Мориса – хотя казалось бы, куда раньше? – и к пробуждению капитана уже был готов доложить обстановку. Когда Морис однажды, поднявшись на палубу в ленивый послеобеденный час, достал из кармана часы и звучным голосом прокричал: «Корабль к бою!», а потом, по завершению всех приготовлений, сообщил перепуганным матросам, что это была тренировка и по времени результат у них не очень – Эрик понял, что это самый лучший капитан, у которого он когда-либо служил. Они стали улыбаться друг другу, встречаясь на палубе, а однажды вечером Симмонс неожиданно заявился в капитанскую каюту и со смущенным видом презентовал Морису целый фунт хорошего кофе, присланного заботливым дядюшкой лордом Райсом. Морис ужасно обрадовался – ведь в таких случаях обычно дарят бутылку вина, которого он не переносил, а тут кофе... кофе он любил. Вопреки своей обычной необщительности, Морис предложил Эрику посидеть за чашечкой этого самого кофе. Они проговорили всю ночь; Эрик рассказывал о семье, о том, как мать была против его поступления на флот, а он об этом мечтал, о дяде с его менторскими замашками, о своей невесте, которую он оставил в Лондоне... Морис не мог ничего такого рассказать, и на вопрос о его семье грустно отвел взгляд. Эрик понял свою ошибку и стал расспрашивать его о службе – о, тут Морису было что рассказать! Он говорил о том, как впервые увидел фрегат, о капитане Джоне Риттфорте, о Вест-Индии и Ла-Манше, о том, как получил свой шрам... Лейтенант слушал его и не перебивал, а на рассвете, улыбнувшись, отправился на палубу – проверить ветер. Морис испытывал незнакомые ему чувства. Раньше у него не было друзей, он ни с кем не говорил так много. Он ощущал себя так, будто вышел из душной каюты и ощутил свежий средиземноморский бриз. Нет, он не влюбился в лейтенанта, просто не понимал – почему ему хорошо с Эриком и совсем не так с Джеймсом? Почему Джеймс ни разу не спросил, откуда у него шрам? Не интересовался, как Морис попал на флот? Не знает, кто такой Джон Риттфорт? У них с адмиралом вроде бы любовь, однако лейтенант, знакомый с ним едва ли пару недель, уже знает о его жизни больше, чем Джеймс. Почему по утрам Эрик, широко улыбаясь, спрашивает: «Как у вас сегодня настроение, капитан?», а Джеймс ни разу этого не спросил? Разве ему не интересно, какое у Мориса настроение? Задумавшись однажды над этим, Морис совершил ужасное открытие: кажется, Джеймс его совсем не любит. Он не хотел продолжать эту мысль в своей голове, но продолжение нашлось против его воли: не любит, ему плевать на твои чувства, плевать на настроение, плевать на то, хочешь ли ты... Осознав это, Морис прорыдал целую ночь в своей каюте. Что делать? Продолжать терпеть то, что тебя используют, словно вещь? Так он и поступал. Дни тянулись за днями, противник не показывался – сказывалось общее затишье 1810 года – и их флот просто крейсировал в Западном Средиземноморье, небольшие корабли следили за испанскими и французскими портами. Периодически отдельные суда отправлялись в порт Гибралтара на починку и замену деталей. - Нам бы тоже не мешало, – проворчал Симмонс однажды утром. – Сколько я тут служу – кораблю ни разу дно не чистили, скоро обрастем так, что не сможем с места сдвинуться, будем как скала. - Да, сэр, дно давно пора чистить, – поддержал его боцман. Морис знал об этой проблеме, но промолчал. Его пугала мысль о том, что придется обращаться к командующему флотом для разрешения зайти в Гибралтар. У Джеймса было много дел, но он все же иногда находил время, чтобы вызвать к себе капитана Риттфорта, ловкими пальцами расстегнуть все пуговицы на его форме, совлечь на пол слои ткани, развязать ленту в волосах и уложить его на стол, заваленный рапортами, картами и отчетами. Самым унизительным был последний эпизод – адмирал, не отрываясь от чтения рапортов с разведывательных судов, заставил Мориса удовлетворять его ртом, и тому пришлось делать это стоя под столом на коленях. Морис наблюдал тогда за сосредоточенным лицом адмирала, вчитывавшегося в текст, проклинал себя за свою слабохарактерность и глупость и давился слезами. Но служба есть служба – днище корабля нужно регулярно очищать от наростов, иначе страдают его мореходные качества. Так что Морис отправился на флагман за разрешением. К его счастью, адмирал был не один – у него был Блэйк, капитан семидесятишестипушечника «Чемпион». Блейк направился к Роуку с той же целью, что и Морис. Риттфорт помнил Блэйка со времен последнего ужина у адмирала, где собрались капитаны всех кораблей. Мориса тогда удивило, что Блэйк разговаривал с ним очень уважительно, несмотря на его юный возраст, и расспрашивал о некоторых боях с участием «Сазерленда». Это положительное воспоминание было омрачено: когда все уже начали расходиться по своим кораблям, Морис услышал у своего уха шепот адмирала: «А капитан Риттфорт останется еще ненадолго, да?..». Джеймс в тот вечер был до неприличия пьян, и это сделало его грубым, почти жестоким. Долго потом не сходили синяки с нежной белой кожи, а на запястьях и бедрах, кажется, до сих пор остались. Адмирал был предельно любезен, позволил обоим капитанам сегодня же отправляться в Гибралтар, и, когда Блейк уже взялся за дверную ручку, а Морис направился за ним, с коварной улыбкой спросил: - Капитан Риттфорт, вы не задержитесь у меня? У Мориса замерло сердце. Неожиданно вмешался Блэйк. - Сэр, ветер меняется, – заявил он, оборачиваясь к адмиралу, – нам бы приготовиться с мистером Риттфортом поскорее к отплытию и отправиться вместе, верно? Роук не подал виду и продолжал невозмутимо улыбаться, но Морис знал, что в душе он сейчас ненавидит Блэйка. - Хорошо, – кивнул адмирал, – вы можете идти оба. Отправляйтесь, как только будете готовы к отплытию. Морис был безмерно благодарен Блэйку, но когда за ними закрылась дверь, тот посмотрел на него с улыбкой и подмигнул... Почему? Возвращаясь на «Элизу», Морис холодел от ужаса: неужели Блэйк знает про него и адмирала? И кто еще знает? Весь Средиземноморский флот? Весь британский флот вообще?! Он постарался отложить эти мысли подальше и занялся приготовлениями к отплытию. Вскоре все было готово, и путь двух кораблей лежал в Гибралтар.