Средиземноморский флот

- Вы знаете, Морис, похоже, в американских колониях и впрямь революция, – сообщает однажды утром полковник Итурбиде. Они вдвоем сидят в комнате с чашками кофе, за окном еще только розовеет рассвет – Морис все время так просыпается, даром что не на корабле, а Мигель и не спал – всю ночь не мог уснуть оттого, что решал, как ему поступить со своими безответными чувствами и нереализованными желаниями. - Ну что ж, Мигель, – Морис улыбается так, что у полковника замирает сердце, – Великобритания это уже пережила, теперь очередь Испании. Боюсь, что одни американские колонии будут брать пример с других. - Скоро будем пить кофе без сахара, – ухмыляется Мигель. - И без кофе, – добавляет Морис. - Об этом я не подумал! – Мигель с ужасом осознает, что можно действительно остаться без кофе. - Это должно было произойти, – Морис ставит чашку на стол, и Мигель заворожено наблюдает – он уже заметил на лице своего собеседника то самое сосредоточенное выражение лица, означающее, что сейчас капитан будет излагать свои размышления. – Креолы-латифундисты владеют плодородными землями, которые дают хороший доход, и я сомневаюсь, что они хотели бы и дальше делиться этим доходом с испанцами. К тому же, как я слышал, испанцы принуждают креолов покупать свои товары, при том, что те в состоянии производить их сами. И потом – как, Мигель, вы сами говорили – строй Испании слишком отсталый, к тому же католическая церковь со своими бесконечными поборами усугубляет дело. После революции во Франции и войны в наших бывших колониях у креолов нет причин считать королевскую власть нерушимой. Что же касается индейцев и других – то они, возможно, присоединятся к революции, а может, и нет – смотря что им пообещают. Мигель вспоминает, что надо выдохнуть, только после того, как Морис замолкает. Он ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь так точно излагал его собственные мысли по поводу колоний. Очень мало людей среди знакомых полковника Итурбиде рассуждали о политике, не исходя при этом из утверждения о божественной природе королевской власти и о революции как о святотатстве. Среди этого малого количества еще меньшее размышляло о связи политических событий с экономическими процессами. Обычно те, с кем Мигель дискутировал, апеллировали к каким-то эмоционально-патриотическим категориям и, чуть что, сразу навешивали на собеседника ярлык «революционер-предатель». А тут... Откуда у него такое знание обстановки, Боже мой? Морис неправильно трактует его длительное молчание. - Если вы не согласны со мной, я могу попробовать... - Морис, я целиком и полностью согласен с вами, – спешит заверить его Мигель. – Я просто не ожидал услышать мнение, столь сходное с моим собственным. - Я раньше никому его не высказывал, – слегка удивленно улыбается Риттфорт, – а если бы высказал, меня бы, наверное, уволили из флота. - Меня почти уволили из армии, – со смехом кивает Мигель. – Сослали в эту крепость. - А до этого вы в боевых действиях участвовали? - Да. Убивал ваших соотечественников. Морис смеется. - А я ваших, пока в плен не попал. «Это судьба» – дурацки-патетично проносится в мозгу Мигеля. - Мигель, что вы будете делать, если вас отправят в Америку усмирять восставших? Этот вопрос не застает полковника Итурбиде врасплох. - Морис, уж не думаете ли вы, что ваш флот вообще выпустит из наших портов хоть какую-нибудь крупную эскадру? - Ну и ну! Я, похоже, решил, что в мое отсутствие Средиземноморский флот потерял хватку! Он снова смеется. «Сейчас один британский вольнодумец нарвется на дружеский поцелуй», – нежно думает Мигель. Они уже неделю провели в обществе друг друга, и болтливый Мигель пересказал за это время, наверное, всю свою жизнь – говорил о детстве, о ворчливом отце, с которым они постоянно ссорятся из-за политики и потом месяцами не разговаривают (как сейчас), о двоюродном брате-флотском офицере, о сестре, которая вышла замуж за француза, о своем поместье в Кастилии, о первой любви – Мигель даже честно признался, что это был товарищ по военному училищу, нет, это был не намек, хотя да, это был намек, – в общем, выложил Морису всю подноготную, а сам так толком ничего и не узнал. Морис охотно рассказывал о кораблях, на которых он служил, о битвах, в которых участвовал, травил всякие флотские байки, но о своем личном – ни-че-го. За исключением той фразы про побег на флот в десять лет и ферму отца, полковник ни черта не выяснил. Как же так, что за тайны? Может быть, Морис в кого-нибудь влюблен? Или был влюблен? Может, у него душевная травма, его отвергли? Это же чертовски важная информация, важнее, чем сведения о передвижении частей Веллингтона! У Мигеля есть некоторые мысли по этому поводу. Что и говорить, опыт у него накопился приличный – до того, как он чрезмерно углубился в науку; он кое-чего смыслит в отношениях между людьми. Полковник подметил, что Морис отводит взгляд, если его слишком пристально рассматривать; что он постоянно сидит в какой-то зажатой позе и старается занимать как можно меньше места, как будто сам себя стесняется. Два случая дополняют эту картину. Как-то у капитана на лестнице закружилась голова (commotio cerebri давала о себе знать), и Мигель решил его невинно приобнять, чтобы помочь спуститься; Морис вздрогнул, отшатнулся и изменившимся голосом сказал, что спустится сам. В другой раз Мигель решил заглянуть к Морису рано утром, но не стал стучать, а лишь тихо открыл дверь – на случай, если он вдруг еще не проснулся; тот, как оказалось, уже встал и стоял посреди комнаты в одних бриджах, собираясь надеть рубашку. Мигель, разумеется, замер на пороге, не удержавшись от того, чтобы поразглядывать полуобнаженного Риттфорта. Капитан, почувствовав, что за ним наблюдают, обернулся и с дикими глазами схватил ножичек для разрезания страниц, который Мигель накануне предоставил ему вместе со стопкой книг. Полковник поспешил извиниться и выйти; после он перевел все в шутку, и Морис с радостью подыграл, но Мигель уверен, что, не выйди он тогда из комнаты, тот бы бросился на него с ножиком. Все эти факты позволяют Мигелю сделать предположение о прошлом капитана Риттфорта, и предположение это – весьма пугающее. У Мигеля больно щемит сердце от такой мысли. Он готов задвинуть все свои желания далеко и надолго, он так сильно хочет помочь, вот только каким образом? Случай все расставляет по своим местам. Морис, по своему обыкновению мило склонив голову набок, глядит в окно – а там как-то подозрительно темно и хмуро для этого времени, и это только усугубляет тоскливые мысли коменданта крепости. - Дождь, – сообщает вдруг Морис, поворачиваясь к Мигелю. Действительно, капли начинают сперва тихонько, а затем вполне слышно барабанить по оконному стеклу. Дождь в июле – это и правда редкость. Когда идет дождь, Мигелю всегда становится уныло, хочется завернуться в одеяло и обнимать кого-нибудь теплого и приятного. Одеяло лежит вон на диване – он, конечно, старый и потрепанный, и помнит, наверное, пару-тройку героев Реконкисты, но Мигель заставил подчиненных его вымыть, как только приехал в Фуэрса-Реаль; теплый и приятный Морис садится на диван точно рядом с этим одеялом, так что испанец немедленно мигрирует туда. Морис задумчиво смотрит куда-то в сторону, Мигель неосмотрительно касается его плеча кончиками пальцев – и даже не получает в ответ разодранную щеку или выбитый глаз. Это придает ему смелости. - Морис, – голос звучит непривычно хрипло, – можно, я вас обниму? Риттфорт оборачивается, и Мигель с ужасом понимает, что у него на лице чудовищное безразличие. - Можно, конечно можно, – безжизненным голосом отвечает Морис. – И все остальное, что вы там хотите со мной сделать, тоже можно. Солдат еще позовите, чего уж там, мне ведь не впервой. Мигель холодеет. - Морис, я... - Не надо, – Риттфорт криво улыбается, и у него дергается верхняя губа. – Не надо оправданий. Я видел, какие взгляды вы на меня бросаете. Так вперед, чего вы ждете? В отчаянном порыве Мигель бросается перед ним на колени. - Морис, умоляю, выслушайте... Я...я вовсе не собирался! У меня правда есть к вам чувства, но я ни за что не стал бы ничего предпринимать без вашего согласия, ни за что не хотел бы причинить вам боль... Я никогда больше к вам не прикоснусь, только прошу вас, не лишайте меня вашего доверия! Морис смотрит ему внимательно в глаза и – молчит. «Это конец, – думает Мигель. – Теперь он видеть меня не захочет. И сам будет страдать и мучиться, и я буду страдать и мучиться, и умрем мы от тоски в один день, а все потому, что я идиот». Но Морис вдруг, вздохнув, протягивает ему руки – и Мигель берет их в свои, и покрывает поцелуями, едва сдерживая слезы счастья. - У меня тоже, – еле слышным голосом произносит Риттфорт, – есть к тебе чувства. Мигель замирает, осознавая, каких усилий ему стоило это сказать. - Я тебя неправильно понял, – продолжает Морис, – я думал, что ты поступишь так же, как... - Как кто? – почти шепотом спрашивает Мигель. – Может быть, ты поделишься? - Я об этом никому не рассказывал, – отводит взгляд Морис, и Мигель снова садится рядом с ним на диване. К его величайшему счастью, Морис, уткнувшись носом ему в плечо, позволяет себя обнять, и Мигель осторожно, чтобы не спугнуть, прижимает его к себе, гладит по волосам и нежно целует в висок. Морис так спокойно дышит, что Мигель, кажется, сейчас растает от обожания. - Расскажи, тебе легче станет, – шепчет он прямо в маленькое изящное ушко. – Нельзя все в себе держать. Я хочу тебя выслушать. Морис устраивается поудобнее... и рассказывает. Обо всем, что терзало его душу и преследовало его во сне и наяву. О том, почему он сбежал из дома на флот. О боли и унижении, которые он перенес в темную и холодную ночь в мичманской каюте, и о том, сколько насмешливых и издевательских взглядов выдержал наутро из-за своей разорванной формы, синяков и заплаканного лица. О том, как впервые увидел адмирала Роука, о своих жестоко попранных любовных мечтах, о его грубости... Он выплескивает из своей памяти все отвратительные слова, которые слышал в свой адрес и которые продолжает слышать в своих кошмарах. Сам виноват, нечего выглядеть, как девка! Что, нравится быть шлюхой, Риттфорт? Да тебя и так уже небось пол-флота перетрахало! Вмажь ему хорошенько, а то разорался тут! Так и будешь до утра хныкать? Хватит дергаться! Глубже бери, мне что, учить тебя, дрянь? Морис, ты и так не самое красивое, что побывало в моей постели, так, может, хоть заткнешься? Морис рыдает взахлеб, и Мигель вместе с ним, потому что он как будто впервые осознал, до каких пределов простирается чужая жестокость. Морис такой хрупкий, такой красивый, такой трогательный – кем надо быть, чтобы обидеть его? Мигель прижимает его к себе покрепче, и зарывается носом в его волосы, и шепотом называет его самыми нежными словами... Дождь за окном уже давно превратился в самый настоящий ливень, и Мигель укрывает себя и Мориса одеялом. Морис успокоился и теперь уютно сопит у него на плече, согревая его шею своим дыханием. Сейчас уснет, наверное. Мигель тоже устраивается поудобнее. Гром гремит, но они уже не слышат.