Средиземноморский флот

Впервые за долгое время Морис чувствует себя счастливым. В последний раз он испытывал нечто подобное, когда служил под командованием капитана Джона Риттфорта. Мигель похож на него - такие же добрые честные глаза и такая же широкая улыбка... Морис сразу почувствовал расположение к полковнику Итурбиде - вопреки своей замкнутости и недоверчивости. Когда Мигель впервые оказался в его комнатке, Морис и сам не знал, что на него нахлынуло, и почему с его уст сорвалось это нежное "берегите себя". Несколько часов он провел в мучительных размышлениях, убеждая себя в том, что его внезапная симпатия к коменданту вражеской крепости - химера его сознания, измученого постоянным одиночеством, насилием, сотрясением мозга и несчастной влюбленностью, что он не может позволить себе влюбиться еще раз и снова поставить себя под удар. Но когда Мигель появился перед ним второй раз за день, Морис был так рад этому, что стал вести себя совсем уж необычно - смеялся, шутил... А, узнав об интеллектуальных предпочтениях коменданта крепости, возрадовался еще больше. В сердце оказалось столько нерастраченной нежности, что Морис просто не знал, что с собой делать - он ее и отдавать-то не умел, но так хотелось! Тем более у них с Мигелем так много общего - и страсть к книгам, и привычка бесконечно закидываться кофе, и точка зрения на различные политические и экономические вопросы... Но, однажды заметив среди дружески-нежных взглядов Мигеля взгляд совсем другого характера, Морис потерял покой. Ведь если Мигель узнает о его симпатии, он может потребовать... да, того самого. Когда люди влюблены, они же этим занимаются, верно? При одной мысли об этом на Мориса накатывало глухое отчаяние. Да полковник может и не дожидаться признания в любви, а просто взять то, чего хочет, в этой крепости он главный, он может творить с пленником что угодно, и тогда единственным выходом будет покончить с собой. Припадки дикого ужаса чередовались с волнами нежности и обожания, и этот контраст изматывал Мориса больше, чем блокада Бреста, ожидание наполеоновского вторжения на Британские острова и Трафальгарская битва вместе взятые. В тот дождливый день он заметил взгляд полковника, и, когда тот сел с ним рядом на диван, с мрачной обреченностью решил, что сопротивляться не будет и плакать не будет тоже - устал, сколько можно плакать, пускай берет, чего хочет! Но как же глубоко было его удивление, когда Мигель упал перед ним на колени и сказал то, что сказал. «Ни за что не хотел бы причинить вам боль». Никогда еще Морису такого не говорили. Он был так поражен этой покорной мольбе, что даже не сразу понял, как реагировать. Как вообще реагировать, когда тебе поклоняются, как святыне, и целуют твои руки, как драгоценную реликвию? Когда тебя спрашивают нежным шепотом: «Морис, ты хоть знаешь, как ты божественно красив?»? Морис не знал; знал, что он «как девка», «похож на шлюху», «долбанный смазливый Риттфорт» и «урод со своим конченным шрамом на пол-лица». А теперь оказалось, что у него чудесные глаза, и восхитительной формы губы, и очаровательные ушки, и изящные пальцы, и голову он так мило наклоняет, когда задумывается, а шрам у него замечательный и вообще это всего лишь Бог отметил одно из лучших Своих творений. Морис краснел при каждом нежном эпитете, но Мигеля это не останавливало. Краснел он и по другому поводу - когда стал ощущать, что его тело вышло из повиновения. Мигель был осторожен поначалу и лишь гладил его по плечам и спине да изредка обнимал, но и от этих прикосновений Морису становилось жарко и нечем было дышать. Мигель еще не заводил разговора о чем-то большем, а Морис не представлял себе, как об этом спрашивать - но все получилось как-то неожиданно. Когда Мигель поцеловал его, Морис ощутил такое сильное желание, что не мог с собой справиться, а Мигель слишком устал себя сдерживать... Он раньше не знал, что его тело может так отзываться на прикосновения - да его никто и не касался так. Морис думал, что неспособен получать удовольствие в постели - его в этом настойчиво убеждал один офицер с двумя звездами на эполетах - но после того, как Мигель заставил его стонать свое имя в полный голос и довел до оргазма, Морис понял, что с ним-то как раз все в порядке. «Просто кто-то трахается, как кретин, Джейми». - Ну он ненормальный, - сказал Мигель, когда Морис поведал ему обо всем этом. - В армии мне рассказывали о таких психах, которые... ну, в общем, трупов любят, потому что те не шевелятся и не реагируют ни на что. Так ты этого адмирала просвети, пускай уйдет в отставку и сторожем на кладбище устроится - и ему счастье, и флоту облегчение! Морис долго смеялся и подумал, что Эрик бы оценил. После того дня Морис чувствовал себя словно порт, освобожденный от военно-морской блокады, - и обнаружил, что он очень даже импульсивен и страстен. Что-то подобное безумию перед абордажной схваткой испытывал он, когда Мигель смотрел на него этим своим прищуренным взглядом - только, в отличие от периода службы, тут он совсем не против быть взятым на абордаж. Рубежи падали один за другим, и однажды Морис ощутил, что хочет сделать то, чего раньше просто терпеть не мог. Они сидели, как обычно, в комнате, спасаясь от жары, и Мигель имел неосторожность в ответ на какую-то шутку заметить, что Морис «остер на язык». - Ну, милый, - произнес Морис, отбрасывая всякий стыд, - мой язык совсем не острый, а очень даже мягкий... - и, чтобы наглядно продемонстрировать это, взял Мигеля за запястье, поднес его руку к губам и медленно-медленно облизал его указательный палец. Это выглядело до того развратно, что Мигель даже покраснел, несмотря на весь свой опыт. Убедившись, что дыхание возлюбленного участилось, Морис перебрался на пол и устроился между его коленей. - Морис, - взволнованно произнес Мигель, - ты вовсе не обязан этого делать... - Именно потому, что не обязан, я и делаю, - нежно ответил Морис, гладя его кончиками пальцев сквозь ткань штанов, затем расстегнул их и высвободил напряженный член. Мигель наблюдал за ним с расширенными зрачками - черт возьми, от этого сумасшедшего британца можно ожидать чего угодно! Сумасшедший британец прошелся по всей длине своим умопомрачительным языком - раз, другой, обвел головку, взял ее в рот - и тут же выпустил... - Морис, твою... флотилию, - нетерпеливый Мигель подавил в себе желание выругаться, - ты издеваешься? - Ага, - с наглой улыбкой ответил Морис, - но я могу сделать то, чего ты хочешь, если только ты пообещаешь мне... - Что же?! Улыбка сошла с лица; глядя Мигелю в глаза, Морис сглотнул, заставил его держать себя руками за голову и прошептал на выдохе: - Не сдерживаться, мой обожаемый... Это было слишком для Мигеля - он подорвался с дивана, вцепившись пальцами в волосы Мориса, и вошел в его жаждуще открытый рот. Морис застонал от возбуждения - он хотел этого, он начал это не потому, что собирался сделать возлюбленному приятно ценой собственного унижения и отвращения, а потому, что хотел его член у себя во рту, нет, в горле, хотел, чтобы он двигался вот так, нет, быстрее, о Боже, Мигель, еще быстрее!.. В бриджах стало невыносимо тесно, Морис и сам не знал, откуда такие дикие желания, но тогда ему было плевать, ведь Мигель был так восхитительно резок, и Морис держал его за бедра, слушая его хриплые вскрики. Когда Мигель кончал, его руки дрожали, и, если бы Морис не держал его, он бы, наверное, упал. - Морис, - тихо произнес он, обессиленно падая на диван, - тебе мозги вообще отшибает иногда, да? - Ага, - ответил Морис, облизываясь. - Нахрен. - Сокровище мое... - нежно прошептал Мигель, затаскивая его к себе. А что Морис? Морис счастлив.