Средиземноморский флот

      На флоте Канала и впрямь было скучновато. На пятидесятипушечнике «Неоспоримый», который Морис получил в командование (а не спишут ли вскоре эти пятидесятипушечники?), царил идеальный порядок на момент прибытия нового капитана. А что же еще могло там царить, если первым лейтенантом на «Неоспоримом» служил не кто иной, как Эрик Симмонс? После официального приветствия капитана и торжественного чтения приказа о назначении Морис и Эрик, отбросив формальности и забыв о том, что на них смотрит команда, принялись обниматься с радостными воплями. - Я рад, что снова служу с тобой, - растроганно признался Морис. - И я, - заулыбался Эрик. - И еще я рад, что ты не служишь больше у Кретина! Морис вздохнул - Роук был когда-то давно, в прошлой жизни. - Кстати, про Кретина, - принялся рассказывать Эрик, когда они уже были в капитанской каюте. Традиционную процедуру осмотра корабля Морис проигнорировал - когда у тебя первым лейтенантом Симмонс, это можно себе позволить. - Скажем так, Морис, ситуация сложилась не очень в нашу пользу - в дядину, я имею ввиду - Роук метит в Первые Морские Лорды. Морис поперхнулся кофе. Эрик похлопал его по спине и, когда приступ изумления прошел, продолжил: - Мы должны быть готовы к тому, что он займет этот пост - потому что наш обожаемый Первый Лорд Адмиралтейства, наш драгоценный Чарли, судя по всему, благоволит этому уроду. - Да чтоб мне провалиться, - не на шутку разозлился Морис. - За проё... бездарно погубленный фрегат и команду в плену - никакого наказания, да еще и высокий пост, чтобы ему удобнее было флот разосра... растерять?! - Не нервничай, Морис, - похлопал его по плечу Эрик, - лорд Райс делает все возможное. Кстати, ты с ним разминулся - он утром был. - Ух ты, - удивился капитан, - а что он тут делает? - Порядок наводит, - улыбнулся Симмонс, - он же понимает, что тут разброд. Заодно пришел мне сообщить, что, - тут Эрик скорчил рожицу, имитируя дядино выражение лица, - «Эрик, мама передала тебе теплые кальсоны, потому что на Канале холодно». Морис захихикал. - Чего смеешься? - хитро подмигнул Эрик. - Тебе она, между прочим, тоже передала! - Что?? - изумился Морис. - Ты что, ей написал, что у меня нет кальсон?! - Нет, я написал, что ты мой друг и у тебя нет родителей, - мордочка Эрика стала еще хитрее, - так что готовься, теперь передачки на флот будут двойные! - Твоя мама даже неожиданнее, чем адмирал Линуа! - расхохотался Морис. - Ага, а если мы не будем одеваться тепло, она будет еще и опаснее, чем Наполеон! Общий хохот донесся даже до вахтенного офицера. С Эриком, конечно, было веселее, чем наедине со своими мыслями. Становилось все более прохладно, осень на Ла-Манше - вообще явление не из приятных. Морис и Эрик отогревались кофе и беседами в капитанской каюте. Эрик заметил, что его друг изменился, и стал бомбардировать его вопросами о пребывании в плену, так что Морису пришлось рассказать о своей страстной любви к коменданту испанской крепости. - Ну ты даешь, Риттфорт, - присвистнул Эрик, услышав эту историю. - Жалко, Роук не знает, как он тебе удружил с разведкой. - Если я встречу его - поделюсь обязательно, - с милой улыбочкой пообещал Морис. В свою очередь, Морис стал расспрашивать Эрика, и в одну ночь, когда волны Ла-Манша были особенно холодны и противны, а тоску в воздухе можно было пощупать руками, он услышал от своего друга печальный рассказ. Оказалось, что Эрик, при всех достоинствах своей внешности, при своем знатном происхождении и многообещающей карьере, при своей доброте, общительности и дружелюбии совершенно одинок и к тому же еще невинен - а все из-за того, что несчастно влюблен в Энн Торнтон, свою неудавшуюся невесту. И ни одна живая душа об этом не знает («Морис, только никому»). Энн старше его на целых восемь лет, он знаком с ней с самого детства, и, сколько помнит, был в нее влюблен и никому не рассказывал. Все складывалось само собой - их семьи давно знакомы и не прочь породниться, разница в возрасте никого не волнует, и весь мир, включая и саму Энн, уверен, что это будет брак по договоренности, а не по любви. Но - вот проклятая война! - брак не состоялся, а Эрик так и не сказал ей о своих чувствах, и не скажет, потому что у нее к нему таких чувств нет, ее вообще такие вещи не волнуют, а волнует выйти замуж, потому что ей пора... И вот поэтому Эрик Симмонс, мечта любой английской девицы на выданье, вовсю погружен в наведение идеального порядка на судне и непрошибаем днем, а ночью ему хочется раскиснуть и растечься по палубе. Даже дамы известного поведения не интересуют его - на кой черт ему они, если он хочет любить Энн и воспитывать их детей? - Бедный Эрик, - с болью произнес Морис, услышав этот рассказ, и обнял друга. Он не представлял, как помочь такому горю. Разве что... - Хочешь, сочиним дурацкий стишок про Первого Лорда? - Отличная идея! - обрадовался Эрик. Морис мысленно поставил себе плюс. Они принялись за сочинение дурацкого стишка, и получилось вот что: Чарли Йорк, наш Первый Лорд, Был собой ужасно горд: Он не сделал ничего, Что порочило б его. Кроме этого, ему Нечем хвастаться, дерьму! (Уж не знаю, почему). А следом за ним родился и второй: Первый Лорд Адмиралтейства – Вот образчик фарисейства! Наплевать ему на флот, Он парламенту сосет. В такие моменты было, конечно, очень весело, но внутри все равно болело - когда сильнее, когда слабее, а от отсутствия боевых действий и дальних передвижений становилось еще хуже. Дни тянулись за днями, недели за неделями и месяцы брели длинной чередой, и Морису все чаще казалось, что Фуэрса-Реаль была лишь сном, и на самом деле в его жизни не было ничего, кроме службы. В снах его счастье возвращалось - он видел выжженную пустыню и полуразрушенную крепость, библиотеку с беспорядочно сваленными стопками книг, ветер, трепещущую гардину, и - Мигеля... Теплого, родного и такого любимого. Иногда Мигель просто обнимал его, иногда говорил возмутительные республиканские вещи, за которые Жозефу Бонапарту следовало бы его казнить, иногда стоял с растерянным видом и саблей в руке, а иногда... делал то, от чего Морис просыпался потом, взмокший, от собственного стона, а потом вздрагивал от беззвучных рыданий, когда понимал, что это был всего лишь сон, а действительность - скрипящий фрегат и отвратительно холодный Ла-Манш. Больше всего Морис страдал не от самой разлуки, а от неизвестности. Их страны находились в состоянии войны друг с другом, и нечего было даже думать о том, чтобы обмениваться письмами. А что, если Мигель... забудет его? Что, если он встретит кого-то другого? В конце-концов, Морис не был уверен... Нет, он, разумеется, бесконечно доверял Мигелю, но ведь они так мало времени провели вместе и признались друг другу в любви только в последнюю ночь. Но что каждый из них понимает под любовью? Для себя он знал точно: если он любит - то это значит, что он не пожалеет жизни для этого человека, будет ему бесконечно предан и даже не помыслит ни о ком другом. А для Мигеля? За годы службы Морис сталкивался с людьми разных характеров и, слушая разговоры в кают-компании, выделил распространенное убеждение, что можно любить одного человека, но спать со многими другими. У Мориса это вызывало отвращение и непонимание. У него вообще никогда не возникало желания по отношению к кому-либо, кроме Мигеля. Но Мигель... он, наверное, совсем не такой? Не станет же он ждать конца войны, надеясь, что случится чудо и они встретятся? Морису почему-то совсем неприятно было думать о том, что Мигель может спать с кем-то еще, даже если при этом будет любить его одного. Он пытался убедить себя, что в этом ничего такого нет, но не помогало, становилось только больнее. Еще хуже этой была другая мысль: а вдруг Мигель разлюбит его? А что, если он и не любил, а просто завязал эти отношения из-за скуки, которая царила в Фуэрса-Реаль? Или даже не из-за скуки, а из-за... похоти? Когда Морис думал об этом, он чувствовал, как его мир рушится. Единственной опорой, единственным проблеском счастья в его жизни за эти пять - нет, уже шесть! - лет после Трафальгарской битвы, унесшей жизнь Джона Риттфорта, был Мигель. А если Мигель его не любит, значит, ему следовало погибнуть вместе с Риттфортом и Нельсоном и остальными, кто пал в октябре тысяча восемьсот пятого, погибнуть, как герой, и не мучить свое истерзанное сердце дальнейшим существованием. Какого черта ему делать на флоте, если здесь нет любимых темных глаз и вольнодумных политических бесед за чашкой кофе?! Уже год родная стихия не приносит ему ни радости, ни удовлетворения. Морису хотелось раствориться в воздухе и исчезнуть. Хотелось, пока не пришел пакетбот. Маленький такой. Симпатичный даже. Вот он подходит ближе, спускают шлюпки, веселые моряки перевешиваются через фальшборт: письма родных - единственная отрада в этих унылых водах. - А мне письмо, - слышится удивленный голос Эрика. - Только не пойму, от кого. И тебе, Морис, тоже. У Мориса замирает сердце, но он тут же одергивает себя - вот глупый, с Испанией война, он не пришлет тебе оттуда писем! - Луис Лопес Мендес, - читает Эрик. - Морис, ты знаешь парня по имени Луис Лопес Мендес? - Нет, не знаю, - безразлично отзывается Морис. - А он тебя знает! - Эрик протягивает ему письмо и углубляется в чтение собственного. Что еще за Мендес? Морис чувствует, что его сердце забилось в ожидании, как будто сердцу известно что-то, чего не знает его хозяин. «Луис Лопес Мендес, официальный представитель правительства Венесуэлы в Лондоне. Уважаемый мистер Риттфорт! Мой дорогой друг, полковник де Итурбиде...» У Мориса так начинают дрожать руки, что письмо падает на палубу и распадается там на два листка. Поспешно наклонившись, он подбирает листки и снова впивается глазами в ровные строчки. «Мой дорогой друг, полковник де Итурбиде, прежде чем отплыть в Америку, настойчиво просил меня передать Вам это письмо. Это будет не очень трудно сделать. Немного больше сложностей у меня возникнет с наградной медалью на имя капитана Джона Риттфорта, который, как я понял, участвовал в Трафальгарском сражении. Мигель сказал, что эта вещь принадлежит Вам и была найдена испанскими офицерами на Вашем захваченном корабле. Я не рискнул пересылать ее и осмелился оставить ее у себя. Вы можете наведаться ко мне в Лондон в любое удобное для Вас время и забрать медаль. Адрес указан в письме. Буду рад Вас видеть и желаю Вам всяческих благ» Борясь с потемнением в глазах и дрожью в конечностях, Морис переходит к чтению второго листка. «Мой милый Морис! Я не знаю, нужен ли я тебе еще, но смею надеяться, что да. Я люблю тебя, как раньше, и, наверное, даже сильнее, я безумно скучаю по тебе, моя радость, мое счастье, мое ясноокое морское божество. Надеюсь, что у тебя все хорошо на службе. Эстебан признался, что его друг, командующий «Сан-Франсиско», нашел на «Элизе» медаль твоего капитана Риттфорта за Трафальгар. Мой братец хотел ее выбросить, памятуя о том, какой разгром наша Родина понесла в тот день, но остатки совести, которые у него еще сохранились, не позволили ему сделать это. Он отдал ее мне, а я переслал медаль Луису Мендесу. Это замечательный и по-настоящему честный человек, который был прислан революционным правительством Венесуэлы в столицу твоей страны с печальной миссией - выпрашивать займы у британского премьер-министра, ибо другого выхода у них нет. Мои убеждения не оставили мне выбора - я не могу и не хочу больше воевать за Наполеона и считаю себя обязанным присоединиться к делу справедливости, хоть и вынужден тем самым стать предателем Родины. Но я верю, что предаю не Родину, а ее отвратительное правительство, заслуживающее всех мук ада. Как ты, наверное, понял, я собираюсь присоединиться к доблестным освободителям Америки от испанского владычества, то есть превратиться в революционера. Когда ты будешь читать это письмо, я буду уже на пути в Пуэрто-Кабельо. У меня пока нет адреса, а название твоего корабля только должен будет выяснить Луис, так что прошу тебя, если ты меня еще любишь, напиши Луису и установи через него со мной связь. Я жажду получить от тебя письмо даже больше, чем Европа жаждет прекращения войны. Твой всецело и навсегда. Мигель» Морис, облокотившись на фальшборт, делает глубокий вдох. Сердце мечется внутри, как суденышко в шторм, ноги едва ли не подкашиваются, а пальцы вцепились в письмо, как в борт спасательной шлюпки. - Морис, что с тобой? - спрашивает вдруг Эрик. Он тоже какой-то странный. - Эрик... - отзывается Морис, пытаясь вернуть себе голос. - Я... я... Глубокий вдох и взгляд на все, что вокруг - холодную воду за бортом, мачты, ванты, свернутые паруса, матросов, бегающих по палубе, поникший флаг Королевского флота... - Я в отставку ухожу. Вместо пораженного взгляда, которого он ожидает, Эрик смеется. - Молодец, Морис! Я тоже.