Ireland we've lost

Ночь выдалась ужасной, ледяной ветер выл без устали, пробирая до костей, а наутро землю покрыл густой белый туман. Далеко уйти мне не удалось - к моей слабости добавилась пронизывающая боль там, где побывал этот ублюдок, и я, едва перебирая ногами, добрел до копны сена в соседнем поле, зарылся поглубже, и забылся мертвецким сном. Утром, кое-как обтрусившись, я побрел дальше, слабо понимая, куда иду, потому что по полю разлилось белое молоко, и я плыл по его течению, надеясь, что оно выведет меня, куда нужно. Вот только куда мне нужно? В голове было пусто, там не бился даже банальный вопрос "За что?". Поняв, кто передо мной, я осознал, что попал в ловушку, и сам во всем виноват. Зачем поверил ему, как смог довериться чужому человеку после всего, что случилось со мной, со всеми нами? Тем более приезжему. Англичанину. Я опорочил память о своей семье, связавшись с ним, и судьба меня за это наказала. Я остановился у дерева, чтобы вырвать, но так как это было уже в третий раз со вчерашнего вечера, то кроме спазмов и жутких звуков ничего из меня не вышло. Я сплюнул горькую от желчи слюну, и устало привалился к влажному стволу дерева. Куда я иду? Что делать дальше? До чего же я устал. Нужно искать своих, но как? Единственное, что я знал, это то, что меня ищет полиция, и в город мне никак нельзя, но и без врача я долго не протяну. После вчерашнего плечо ныло, и я чувствовал, как прилипла к ране пропитавшаяся сукровицей рубашка, мне не нужно было расстегивать пальто, чтобы убедиться в этом. Накладывать мазь грязными руками нельзя, да и перевязать нечем, не рвать же единственную рубаху. Остановившись, чтобы отлить, я приспустил штаны с бельем пониже, и увидел там пятнышки крови, некоторые еще не успели засохнуть. Меня стало колотить от воспоминаний, я зачерпнул немного мази, и смазал ноющий проход. Не думать об этом, не сейчас, я пережил куда большее горе, переживу и это. Сейчас не время себя жалеть. Кое-как мне удалось добрести до проселочной дороги, показавшейся знакомой. Двигаясь лесом параллельно ей я вышел к знакомому перекрестку и вздохнул с облегчением - эта дорога вела домой. Продрогнувший и обессилевший, я принял рискованное для себя решение, но ведь прошло уже около месяца, и солдатам нет смысла караулить на пепелище. Дождавшись наступления темноты, чтобы наверняка не столкнуться с полисменами или соседями, я вернулся в то место, что еще недавно было полно счастья и любви. Мой дом. Теперь он смотрел на меня черными дырами разбитых окон, а крыша была провалена. Слезы сами полились из моих глаз, я этого даже не почувствовал, но, несмотря на весь случившийся кошмар, на душе стало спокойно. Это моя земля. Я дома. А дома и стены помогают. Нарвав в заросшей сорняками клумбе цветов, я пошел на задний двор, и положил их на могилу матери. Все поросло травой, ухаживать кроме меня за ней было некому, теперь я - последний из рода Мейганов. Я забрался в курятник, не обращая внимания на запах - для крестьянина это дело привычное, да и кур давно нет, укрылся отцовским плащом, и уснул беспокойным сном. Мне снился тот самый день. Это было воскресенье, все сходили на мессу, как и почитает настоящим католикам, и мы с мамой после вернулись домой, готовить обед, а Джон, мой старший брат, вместе с отцом отправились в город на заседание общины. Они ходили туда довольно часто, как и все местные мужчины, меня же пока с собой не брали, говорили, что мал для таких дел. Было довольно обидно, ведь в поле мы все работали наравне, а тут я оказался молокососом! Но как бы то ни было, вернулись с собрания они взбудораженными, да еще и не одни, и нам с мамой пришлось проторчать на кухне добрых два часа. Она пекла пироги, а я был на подхвате, и несмотря на то, что не мужское это дело - стряпать, я был в тот момент очень счастлив. Мы дурачились, шутили, мама измазала мне щеки мукой, я хватал горячие пирожки прямо с противня, как в детстве, запивая их холодным молоком. Хотел бы я проживать эти часы снова и снова... А затем мы услышали шум со двора, я пошел посмотреть, что происходит, и наткнулся на отца в дверях кухни. Он скороговоркой прошептал мне, чтобы я бежал, и поцеловал в лоб, а сам вышел на улицу. Я очень жалею, что послушался тогда отца, но это же отец - как можно его не слушать? Забравшись на чердак этого самого курятника я наблюдал, как полиция и несколько солдат грубо вытащили всех мужчин во двор, прикладами щедро подгоняя отстающих, и приказали им выстроиться вдоль стены. Затем они обыскали дом, и выволокли за руку упиравшуюся маму. Кровь стучала у меня в висках, я хотел вылететь из укрытия и проучить этих гадов, но не мог. Проклятое бессильное положение наблюдателя! Затем мужчинам приказали раздеться до белья чтобы убедиться, что они безоружны, после чего полисмен довольно долго рассказывал о каком-то сопротивлении, вооруженном перевороте, который мой отец и все остальные планировали совершить, сыпал ругательствами и проклятиями, унижал Ирландию и ирландцев, называя нас выродками и недонацией, и я понял, что не зря всю жизнь их не любил, все это было отвратительно, низко и недостойно. А затем всех для протокола попросили представиться, и наш сосед, весельчак Брэндон, стал говорить с ними на гэльском. Это их взбесило, и его ударили прикладом в живот, но следующего мужчину это не остановило. Все они были бесстрашными героями, и не боялись людей с оружием. Мой отец получил удар по колену и упал, а Джона начали попросту пинать ногами. Матушка не выдержала, и кинулась его защищать, как настоящая тигрица, она кусала, царапала и молотила руками всех подряд, а я сидел и кусал губы, понимая, что если выйду сейчас - меня убьют у нее на глазах. Я не увидел, как она упала, услышал только крик отца "Не трогайте женщину, она не при чем!", а затем их всех заковали в наручники и увезли в город, а мама так и лежала в пыли посреди двора. Я стрелой кинулся к ней, но было поздно - ей проломили прикладом голову, и я ничем не мог помочь. Соседи помогли, привели священника, пока я сколачивал гроб, и мы похоронили ее во внутреннем дворе, под ее любимой яблоней. Я рыдал тогда сутки напролет, и выплакал все слезы. Ни единой слезинки не проронил даже тогда, когда Мэри привезла на следующий день вечером новость о том, что отца и брата осудили и расстреляли, и я остался сиротой. Ни одной слезинки не проронил я до вчера, когда человек, которому я доверял и симпатизировал, который сумел отогреть мою душу не предал и не надругался надо мной. На следующий день, когда не успела еще осесть земля на могиле матери, в дом явились полисмены и принялись описывать имущество - якобы за столь тяжкое преступление, как государственная измена, все имущество отца по суду должно отойти государству как компенсация. Убийцы забирают все. Те, кто убил мою мать, отца и брата, хотят по кирпичикам растащить наш дом, набив карманы, и опорочить память о нашей семье. Этого допустить я не мог. Я должен был отомстить за своих родных, чего бы мне это ни стоило. Я уговаривал старика О'Коннера рассказать мне, как найти бунтовщиков, битый час. Рассказал об отце и брате, но тот лишь возразил, что "это их выбор, Томас, и ты еще не дорос до этих дел", на что я напомнил, что мама ничего не выбирала, однако вчера он бросал горсть земли на крышку ее гроба, и тогда старик сжалился. - Теперь я вижу, что ты больше не мальчишка, а взрослый мужчина, способный взять в руки оружие. Как жаль, что тебе пришлось сделать этот важный жизненный шаг при таких печальных обстоятельствах... Томас, твои отец и брат состояли в рядах ИРА, они были повстанцами, борцами за независимость нашей родины, и я рад, что теперь ты примкнул к нашим рядам. Найди Гэрри, бакалейщика, и покажи ему вот этот значок (старик приколол мне на подкладку пальто трилистник), а уж он покажет тебе, что к чему. Я стал слишком стар, и отошел от дел. Удачи тебе, сынок! Гэрри пожал мне руку, и без лишних слов выдал оружие - он понимал, что я должен отомстить. С другими мужчинами, пополнившими ряды выбывших, мы пошли далеко в поле, нас учили стрелять и прятаться, целиться и попадать. Одного дня было мало, но моя цель - не монетка, и я не промажу. Вернувшись домой я застал двух английских выродков, нацепивших на себя форму, которые тянули нашу корову прочь со двора. Телега была полна украденного из дома скарба, и приди я немногим позже - застал бы только пылающий дом. Соломенная крыша уже горела, в доме было дымно, и я ничего не мог поделать. Удивительно, что в такой нервной ситуации я не промазал - одного уложил наповал пулей в лоб, второго смертельно ранил, перетащил обоих в горящий дом, чтобы не оставить следов и чтобы напоследок этот выродок побывал в аду, и ушел со двора с мыслью, что никогда больше сюда не вернусь. Но, как известно, никогда не говори никогда. Пару дней тогда я пересидел в схроне в штабе, располагавшемся в подвале аптеки, а затем моя физиономия украсила собой все столбы с текстом: "Разыскивается живым или мертвым", и мне снова сказали "Беги", как отец в тот день. Выскользнув из города я расслабился и натолкнулся на патруль. Сбежать удалось, но они меня ранили, я истекал кровью и мне некому больше было помочь. Я брел через вересковое поле и увидел смутные очертания дома, одиноко стоявшего на отшибе, и спрятался там в амбаре, где меня и нашел он. Лучше бы я умер в тот день.