Ireland we've lost

- Том, вставай, пора выдвигаться в поле, прибыла группа новичков на обучение! - Джейк, парень, у которого я прожил последние полгода, заглянул ко мне в комнату, чтобы разбудить, но я уже не спал. Я вообще плохо сплю с тех пор, как стал солдатом. Я повидал много смертей, убивал сам, на моих глазах гибли товарищи. Друзей у меня тут не было, я не хотел больше ни с кем сближаться. Последний раз мне слишком дорого стоил. В прошлом месяце меня повысили и разрешили тренировать новичков. Я показал себя метким стрелком, у меня было предчувствие, я знал, когда нужно нажать на курок, чтобы пуля и цель не разминулись. Я намеренно не говорю жертва, потому что случайных жертв среди них не было - все они носили форму, военную или полицейскую, и были врагами. Понимали ли мы, что наши усилия - лишь капля в море? Кто-то нет, а кто-то да, все мы были разными. Объединяла нас общая цель и любовь к родине, а мотивацию и стимул каждый находил себе сам. Одни верили, что стоит нам начать борьбу, как вся Ирландия поднимется на борьбу вместе с нами, и Англия отступит, не может ведь быть иначе. Мы ничего плохого им не сделали, мы просто жили на своей земле и просили дать нам жить так, как мы хотим, не уничтожать наши язык и веру, не принуждать любить их с оружием в руках. Другие, подобно мне повидавшие горе слишком близко, ни на что особо не надеялись, они видели, что представляют собой англичане, приехавшие сюда, и понимали, что у них есть приказ, и они от него не отступятся. Жалости от них не дождаться, взывать к совести бесполезно. Они служили и получали хорошие деньги, испытывали удовольствие от своей по сути полной безнаказанности, и к тому же не брезговали грабить. Я болезненно поморщился, вспомнив телегу, полную нашего семейного добра, и поспешил подняться, впереди много дел. В поле было чудо как хорошо, весенний теплый ветер развевал волосы, и я закрыл на минуту глаза, представляя рядом друзей и брата. Подумать только, всего год назад я бегал по побережью с соседскими двойняшками, пуская воздушного змея, а сейчас... Резкий сухой трескучий звук возвращает меня к реальности, и я продолжаю урок. - Перезаряжайте побыстрей, на деле никто не будет вас ждать, живее! Чешу шею и подбородок, заросшие бородой. Бриться лень, да и не за чем, а с бородой я кажусь солиднее. Глаза тоже больше не такие щенячье-наивные, они померкли и чаще всего ничего не выражают, а под ними залегли глубокие тени. Я стал пользоваться популярностью у девушек, такой таинственный и опасный, один из лучших стрелков в отряде, немногословный и непокорный. Я всегда слушал планы и приказы, но не боялся перечить и не прогибался перед старшими. Мы все здесь равны, а возраст на войне не показатель. В стратеги не лез, задания выполнял, но не потакал чужим желаниям выслужиться ценой наших жизней, проведя глупую атаку или что-то в этом роде. Я вел людей за собой только тогда, когда был уверен, что позиции наши надежны, а потери нельзя минимизировать, и парни уважали меня за это. Ну а девчонки, как я уже сказал, сами вешались на шею. Условно, конечно, потому что находясь на секретном положении мы не устраивали вечеринки и выходы в свет, но девушки в ИРА также служили, принося ценную информацию и обеспечивая нам тылы. И вниманием этих девушек, с горящей душой и пламенным сердцем, я обделен не был. Домашние пироги, любовные письма, томные взоры... Но все это, увы, меня совсем не трогало. Ни капли. Я относился к ним с жалостью, но ничего с собой поделать не мог. Он украл мое сердце, оставив меня бесчувственным истуканом. Когда-то я пытался его забыть, но вскоре бросил эту затею. Как я ни старался, он меня не отпускал, и чем больше я гнал его от себя днем, тем чаще он являлся ко мне ночами. Невинно и не очень, мы беседовали или занимались любовью, и наутро мое одеяло походило на палатку, если вы понимаете, о чем я. Я жалел теперь, что так долго молчал, и что вместе мы провели так мало времени. Сер-жи-о. Язык взлетает вверх, касаясь нёба, опускается вниз, и снова взмывает вверх. Если проделывать это медленно, то становится щекотно, и это возбуждает. Одно только твое имя. Закрываясь в туалете (если хватало сил дойти), или бесстыдно откинув в сторону одеяло, наплевав на то, что могу быть застигнут, я дрочил, покрываясь каплями пота, холодными струйками сползающего по телу, и вспоминал его. Его глаза с поволокой, тонкие пальцы, широкую улыбку, его худощавое тело и бесконечные ноги, его горячий, обжигающий рот и язык, который ласкал меня. Какой же я был идиот, что оттолкнул его, почему от стыда не позволил себе посмотреть, как он делает это со мной... Иногда я просыпался от ощущения, будто бы он снова во мне - его пальцы или член, когда как, я выгибался в спине и просыпался, опадая на кровать и чувствуя пустоту. И тогда я обнимал себя руками, и беззвучно рыдал. Я был болен им, и мой воспаленный мозг терзал меня, давая почувствовать, что я все еще жив, хоть и пытаюсь думать иначе. Гормоны бурлили, не находя выхода, а я его и не искал. Кроме него мне был никто не нужен, а его я не получу никогда. - Ты, приклад упирай в плечо, или лишишься глаза. Да и черт бы с ним, мертвому глаз не нужен, а уж англичане такой легкой мишени не упустят - твой зад над травой торчит так, что за километр видно! Я ругал новичков, объясняя прописные истины, давая им шанс выжить и научиться чему-то, послужить родине, остаться в живых ради своих родных и близких. Мы успели накопить достаточно оружия, и планировали крупную вылазку в Дублин. Ключевой город, морские врата, он кишел англичанами и был их форпостом, и что бы мы ни делали в мелких городках и на дорогах, сколько бы грузов ни перехватывали и сколько бы конвоиров ни убили - этого было ничтожно мало, и мы готовили удар. Было решено прорываться маленькими диверсионными группками, разойтись по кварталам, и встретиться лишь в полночь у казарм. Пока одни нейтрализуют караул и устроят пожар, заперев двери спального крыла, другие устроят фейерверк на складе боеприпасов. Вторая же группа между тем проникнет в тюрьму, и освободит наших товарищей, ожидающих там приговора. Попались они на мелочи, и время еще было, потому стоило попытаться их спасти, попутно дав понять англичанам, что в Дублине они больше не в безопасности. У них будет гореть земля под ногами до тех пор, пока последний из них не уплывет отсюда домой, или не удобрит собой нашу многострадальную землю. Вместе с Джейком и еще одним новичком я сел в лодку, прикинувшись рыбаками, и мы направились к Дублинскому порту. От воды все еще веяло холодом, и я, накинув на плечи брезентовый плащ, наблюдал за полетом чаек над невысокими волнами. Джейк был на веслах, а затем мы бросили якорь на входе в бухту, и взяли в руки удочки. Иногда клевала рыба, иногда я клевал носом, умиротворенный шумом большой воды и согретый отраженными от воды лучами солнца, а когда море посеребрила луна мы погребли к берегу по лунной дорожке. В порту, громко матерясь, мы обсуждали улов и пришвартовали лодку, а затем направились в постоялый двор к одному из наших, чтобы сдать улов и пропустить по кружке эля. Там-то нас и накрыла полиция. Вся операция с треском провалилась, все усилия были тщетны. Первая группа пошла на дело раньше условленного, решив, что могут со всем справиться сами. Итог - двое трупов, и засада на явке. Никогда нельзя недооценивать врага. При себе у нас было оружие, кто-то из новичков раскололся, не выдержав пыток, и сдал место нашего сбора, и всего через 20 минут все мы были брошены в каменные застенки, откуда мало кто выходил живым. Всю ночь нас вызывали по одному на допросы, спрашивая одно и то же: кто у вас главарь? Кто заплатил вам за диверсию? Но ни удары молотка по пальцам, ни сорванные ногти не помогли добиться иного ответа, кроме как "я сам себе главарь, меня послала Ирландия, и я за нее умру". Первые трое из нас отдали богу душу на рассвете, и эхо от ружейного залпа долго металось между стен двора нашего последнего пристанища, а потом скрежетнул ключ в двери моей камеры, и я, впервые с похорон мамы, перекрестился, и встал на ноги, чтобы не позволить им смотреть на меня сверху вниз в последние минуты моей жизни.