Ireland we've lost

В допросной под потолком тускло горела сиротливая лампочка, висящая на длинном шнуре, а в воздухе ощутимо пахло кровью и сыростью от свежевымытых полов. Мне не было страшно, весь мой страх остался в том сарайчике, куда я вошел еще зеленым мальчишкой, а вышел взрослым мужчиной. Я не боялся ничего - ни своей смерти, ни смерти товарищей. Все мы были к этому готовы, а больше переживать мне было не за кого. Я гордо вскинул голову, отбрасывая челку со лба, когда дверь распахнулась, и в нее вошли двое. Первый был явно офицером, средних лет, лощеного вида, явно не привыкший тут бывать, и вызванный в столь непривычное ему место из-за чрезвычайности происшествия, а второй... Скользнув по казенной форме взглядом, я хотел было отвернуться, но тут из темноты полыхнули пронзительной зеленью глаза, расширившиеся при виде меня, и я тоже его узнал. Что же случилось с тобой за это время, что ты стал одним из них, Сержио? Это был удар ниже пояса, и я порадовался, что у меня не будет больше бессонных ночей, чтобы подумать об этом. Это было слишком больно. Я повернулся к офицеру, стараясь не выдать себя, и Серж сделал то же самое. Попытался сделать, потому что то, что не заметил его начальник, не смогло скрыться от меня. Его пальцы подрагивали, когда он вытаскивал лист бумаги из папки, а глаза бегали, то и дело цепляясь за меня, после чего он шумно сглатывал, но, казалось, это заметил я один. Неужели я все так же чутко его слышу, как и тогда, когда даже через толстую стену я знал, чем он занят? Как жаль, что все так глупо, так не вовремя, и боже, как же хочется жить от одного только звука его пульса, который бьется в выступившей жилке над его тугим форменным воротником. Безумие, морок, почему нельзя отсюда выйти?! Допрос ведется весьма вежливо, он все аккуратно записывает красивым ровным почерком, пожалуй слишком витиеватым для канцелярской крысы. Ничего нового я им не говорю, потому что они не понимают самого главного - все мы с ними честны, все говорим правду, и не все в жизни меряется деньгами. Не все люди - марионетки, но этому кукловоду и его кукле меня не понять, и я мысленно готовлюсь к походу во двор, последней прогулке в своей жизни. Офицер меня удивляет - дает закурить, и я жадно делаю глубокую затяжку крепкого табака, а затем перекладываю губами сигарету в угол рта. Курить с закованными в наручники руками неудобно, но последняя сигарета такая сладкая, что я не могу отказать себе в этой маленькой слабости. Видя мои потуги офицер коротко кидает Сержу: "Помоги ему", и знакомые пальцы прижимаются к моим губам, забирая сигарету и давая вдохнуть. Я усмехаюсь мысли о том, что он снова заботится обо мне, даже в нынешнем моем и его положении, абсурдно, но такая, видимо, у нас судьба. Он снова подносит пальцы к моему рту, я делаю еще одну затяжку, думая, как все это эротично выглядит, и совершенно не слушаю соблазнительные речи офицера, который, судя по его заискивающему тону и прищуренным глазам, предлагает мне стать Иудой. Неужели из всех нас именно я показался столь подходящим на роль предателя человеком, что ради меня эта шишка вылезла из теплой постели и мечет передо мной бисер? - Подумайте о моем предложении, Томас, это ваш последний шанс спасти свою шкуру! - он разворачивается на каблуках, и выходит из помещения стремительной походкой, а Серж собирает бумаги со стола. - Ты же не согласишься, - скорее утвердительно, чем вопросительно прошелестел он, отвлекая меня от собственных мыслей. Его голос очень тихий и глухой, почти что безжизненный. - Ты неплохо овладел своей профессией, лучше, чем мной в ту ночь. - Том, сейчас не время! Они убьют тебя, если ты не примешь его предложение. У тебя ровно час, не трать его впустую, - внезапная твердость в голосе Сержа возвращает меня в реальность, и, уходя назад в камеру, я понимаю, что он отмерял мне последние 3600 секунд, и все их я посвящу воспоминаниям о бездонных, чуть испуганных глазах в обрамлении густых черных ресниц, и мягких пальцах на своих губах. Казалось, что я только что закрыл глаза, как за дверью послышались шаги, и снова завизжали шестеренки в замке. Неужели это все? Но вместо коренастой фигуры охранника я вижу знакомый изящный силуэт. Снова он. Неужели пришел спасать? Смешно, быть того не может, он чужой, он враг, но он тянет меня за руку вон из каменного мешка, в котором я был заточен, вкладывает в руку связку ключей, и шепчет в ухо: "У тебя есть 7 минут, пока караульного не хватятся, открывай камеры и бегите. Я все равно уже пропал, за помощь вам меня самого казнят, или еще что похуже. Но пока есть шанс... Я буду ждать тебя у старой мельницы, она на пол пути к тетушкиной ферме. Если ты не придешь до темна - я все пойму. Беги, Том, беги!", а затем его горячие влажные губы на секунду прижимаются к моим, и я рождаюсь заново. С глаз словно сползает пелена, я бросаюсь к камерам, торопливо подбираю ключ, открываю казематы, выпуская своих товарищей, и стараюсь ни о чем пока больше не думать, чтобы не пороть горячку. Выбегая в прохладу апрельского утра, я на секунду останавливаюсь, чтобы запереть дверь в тюрьму, пока нас не хватились, и впервые за все это время счастливо улыбаюсь. Мое сердце снова бьется. Когда все наши оказались в безопасности, а раненым была оказана помощь, мы простились с товарищами, ушедшими от нас в эту ночь на небеса. Герои не умирают, потому никаких слез, все они будут отомщены, но это после, а сейчас я должен сделать кое-что для себя. Дорога не близкая, к тому же нас ищут, а солнце уже в зените. Нахлобучив кепку поплотнее и надвинув козырек на глаза, я отправился в путь лесными тропами, известными лишь местным аборигенам. Когда деревья расступились, крыша старой мельницы была уже залита розовым закатом, а сутулая фигура сидела на ступенях и смотрела вдаль, совсем меня не замечая. Все мои вопросы, все недоверие и жизненные принципы полетели в глубокий овраг в тот момент, когда я увидел его взгляд, обращенный на меня снизу вверх. Эти глаза никогда не умели лгать. Два глухих удара сердца, он встает, вырастая надо мной, и я висну у него на шее, жадно впиваясь в его губы. Я отпускаю себя на волю, позволяю себе делать то, что чувствую, а не то, что должен. Плевать на то, что это грех, плевать, что он враг, не хочу об этом думать. Я слишком много думал, и слишком мало жил! Его руки тесно прижимают меня к себе, и я понимаю, что он тоже страдал, тоже скучал, он тоже не хочет больше терять драгоценное время. На войне все чувства обостряются, и как никогда начинаешь ценить каждую минуту. - Том, я... - не даю ему говорить, затыкая рот очередным поцелуем. Все потом, ничего не хочу слышать, ни о чем думать, есть только он и я, и упущенное время, которого у нас осталось слишком мало, чтобы тратить его на пустые слова. Сдираю с него ненавистную форму, мой напор выбивает Сержа из колеи, мы заваливаемся на траву, перекатываемся, по очереди оказываясь сверху, раздевая друг друга, кусая губы, не в силах сдерживать страсть, которая ищет, но пока не может найти выхода. Рву его ремень на себя, чувствуя его твердеющий член под рукой, нетерпеливо дергаю, стремясь поскорее освободить его тело из оков мундира, он видит это, и тяжело дыша, склоняется ко мне, и шепчет прямо в приоткрытый рот: "Тише, малыш, я никуда от тебя не денусь", и волна нежности накрывает меня, унося прежнего Тома куда-то далеко, заставляя меня бережно уложить Сержа на мягкую траву, и покрывать его тело поцелуями, не пропуская ничего. Я трусь носом о кожу за его ухом, прихватываю зубами мочку, очерчиваю пальцами правой руки его губы, левой сплетаясь в замок с его ладонью, сжимая ее до боли. Мой, мой, только мой! Покрываю поцелуями запястье, веду губами по внутренней стороне руки, утыкаюсь лицом в подмышку когда чувствую, как его язык влажно трется о мои пальцы, которые я так и не отнял от его губ. Не может быть людям так хорошо на земле, и если я уже на небесах, то не нужны мне райские сад и прогулки по облакам, заберите все, только его оставьте! Рука Сержа, прикоснувшаяся к моему возбужденному члену, заставляет меня вспомнить об этой части тела, оставленной без внимания. Я готов взорваться от его пальцев, ощупывающих меня сквозь ткань, и всеми силами стараюсь отвлечься, думать о чем угодно, лишь бы не кончить просто себе в штаны, но все мысли заняты им. Мы снова переворачиваемся, теперь уже я лежу, устремив взор в закатное небо, а губы Сержа порхают надо мной. Он больше не пытается говорить, он понял все без слов, и, как более опытный любовник, принялся за дело. Легко расправившись с пуговицами на моих брюках, он стягивает их вниз, снимает ботинки и оставляет лежать обнаженным, пока сам расправляется со своей чертовой пряжкой на ремне. Его тело завораживает меня, от одной мысли, что сейчас этот мужчина будет обладать мной, меня потряхивает, и когда его губы смыкаются на моем члене, я как завороженный смотрю на него, боясь моргнуть, и снова упустить этот чарующий момент. От того, что он делает со мной, я краснею и бледнею, хватаюсь пальцами за пучки травы, вырывая ее, не в силах сдержать свои порывы. Хочу гладить его, целовать, хочу ощутить его в себе. Зарываюсь влажными от росы пальцами в его волосы, и с огромным усилием отрываю его от себя, тут же жалея, что его язык больше не трется о головку, а губы плотным кольцом не сжимают член. Развожу ноги еще шире в стороны, и тяну его на себя. Его глаза округляются, он пытается протестовать, но я так решил, и не дам ему шанса увильнуть. Только не сейчас. - Закончи то, что ты начал, Сержио, - он колеблется, и тогда я добавляю, забыв о стыде, глядя ему прямо в глаза, - я хочу этого, хочу тебя во мне. Его пальцы снова у моих губ, я не понимаю, чего он хочет, и целую их, а он проникает ими внутрь, и я инстинктивно их посасываю. Секунда, и они снова во мне, но уже в другом месте, сначала один, аккуратно и нежно, не как тогда, затем второй, и я кусаю его губы, ощущая то, что снилось мне ночами. Когда его член проникает в меня, я, несмотря на обжигающие ощущения, радуюсь каждому сантиметру, потому что теперь мы с ним - единое целое, и никому этого у меня не забрать. Теперь я знаю, каково это, стонать под любимым человеком, внимать каждому его движению, реагируя телом быстрее, чем разум понимает, что ты делаешь. Мы переплелись телами, обвили друг друга руками и ногами так, что не разобрать, где заканчивается один и начинается другой. Мы ритмично движемся, подобно большому сердцу, наш мышцы сокращаются синхронно, а его сперма перетекает в меня. Выскальзывая наружу, он почти до боли ранит ощущением пустоты и одиночества, внезапно нахлынувшими на меня, и я снова прижимаюсь к нему, сплетаюсь с его телом, растворяясь в темноте ночи.