Ireland we've lost

Солнце слепило меня, но я не уходил с палубы. Натянув пониже поля шляпы, я продолжал вглядываться в показавшийся на горизонте изумрудно-зеленый остров. Едва я услышал слово "Земля!", как сразу же выскочил из каюты, и вот уже 15 минут вглядывался в землю, где осталось мое сердце. Хотелось наивно верить, что на пристани меня будет ждать Томми, но с чего бы? Обычный журналист - не велика птица, да мы и не общались с тех самых пор... Я даже не знал, здесь ли он, но надеялся, что смогу его отыскать по зову сердца, ноющего вот уже долгих пять лет, хотя кажется что все это было еще вчера... Интересно, каким он стал? Сколько ему сейчас, года 23? Я даже толком не узнал, сколько ему было лет, просто знал, что он - мой, а я - его, и не важны никакие условности, ни возраст, ни национальность, ни происхождение. Такого, как Том, нет ни по эту, ни по ту сторону Атлантики, а уж я искал, пытаясь закрыть дыру с сердце членом в заднице. В Америке с этим было проще, хотя и там попадаться не стоило. Но если было желание - можно было просто пойти в специализированный клуб, и найти там мальчика на ночь: черного, белого, латиноса с золотистой кожей или гибкого тонкого азиата. Эта страна новых возможностей давала приют всем желающим, ни о чем не спрашивая. Искать же любовь я и не пробовал - я знал, что она у меня была, и я оставил ее на поросших мхом скалах Ирландии. В редакции, куда я устроился, много курили и выпивали, и поначалу я тоже пристрастился, но как только понял, какой урон наношу внешности, умерил аппетиты. И пускай я больше не был тем франтом, каким был в Англии, все же стареть и дурнеть раньше времени было нельзя, тем более, что Том и так младше меня. Мой Томми... Я тосковал по нему, поначалу рыдая ночами в подушку, разбивая кулаки о стены в приступе злости на свое бессилие, а после боль притупилась, и ушла глубже внутрь, и я научился ее контролировать. Я пытался забыться с другими, но становилось противно, хотя это и снимало физическое напряжение получше руки. А после в газету взяли нового фотокора, симпатичного рыжеватого задиру, выходца из семьи ирландских эмигрантов, какая ирония. Он совсем не походил на Тома, разве что акцентом, который они умудрялись сохранить даже вдали от родины, и понемногу мы с ним сблизились, став приятелями. Узнав, что я был в Дублине, когда все началось, он буквально изводил меня расспросами, а я решил не отказывать, потому что от этих воспоминаний, высказанных вслух, на душе становилось теплее, а подзабытые картины вновь обретали яркие краски. Мы вместе ходили в кино, в бары, и я стал замечать, как он на меня смотрит. В конце концов, зачем искать случайных приключений, решил я, и с тех пор мы иногда бывали вместе, но для меня он так и остался приятелем. Ни один вечер в его компании не смог заменить мне чтение Уайльда вместе с Томом. Хотел бы я пойти с ним вместе в театр, показать ему, как прекрасен мир, когда в нем нет войны, лихорадившей всю Европу, но я не мог. Мой Томми был совсем далеко, и я верил, что он жив, а там сейчас тоже мир и покой. И может быть он тоже ходит с кем-то в кино, рыбачит, готовит вместе ужин, и все у него замечательно. Я смахнул выступившую то ли от ветра, то ли от неуместной сентиментальности слезу, и пошел за своими вещами. Причал можно было уже разглядеть невооруженным глазом, а, значит, скоро я ступлю на твердую землю. Переносить качку я так и не научился. Паб с золотом леприкона на вывеске стоял на месте, как и постоялый двор, в котором я останавливался в свой первый визит сюда. Легко было представить, что я отсюда и не уезжал, если бы не свежая краска на дверях, да воздух, ставший будто бы свободнее. Мне, действительно, было здесь легко дышать, даже легче, чем в свободной Америке. Без английских полицейских и военных стало спокойнее, грозовые тучи разошлись, и на лицах людей вместо озабоченности сияли улыбки. Они сновали туда-сюда по площади, шумно обсуждая свои теперь уже мирные дела, а в бочках вместо винтовок плескалось вкуснейшее пиво. Почему-то мне было трудно войти в тот постоялый двор, где я жил, и потому мой выбор пал на соседний паб, где я сел за бар и заказал пинту Гиннеса, чтобы освежиться. День выдался на славу, жаркий летний день, а с моря дул освежающий бриз, напоминая своим запахом моего Томми. Сейчас, в мирное время, на тетушкиной ферме можно было бы снова выращивать хмель и продавать его пивоварням, ирландское пиво славилось на весь мир, и объемы его производства росли. Было бы хорошо съездить на одну из местных пивоварен, а после написать об этом репортаж, наверное, я очень быстро вжился в роль журналиста, если даже сейчас в голове крутились подобные мысли. Хотелось выпить еще один бокал, но расслабляться было нельзя, мне предстояло еще одно небольшое путешествие. Попутку найти не удалось и в этот раз, сейчас, у людей было слишком много дел, и в город в будние дни никто не ездил, а столичным ехать в сельскую глушь тем более не было нужды. Хозяин паба предложил мне лошадь, дорогу я помнил, и можно было рискнуть. Навьючив крепкую кобылку, маловатую для моего роста, я сел верхом, и отправился в путь. Ветер развевал мои волосы, шляпу пришлось убрать, чтобы не потерять, я скакал по проселочной дороге, и сердце тревожно замирало по мере того, как солнце садилось за горизонт. Вечерело, и даже в поле стало уже не так жарко, от пыли было трудно дышать, но я не хотел снижать темп. От одной мысли о том, что я снова окажусь в доме, где мы были вместе, я сходил с ума. Взмокший не меньше несчастной лошади, я соскочил у ворот, и жадно осмотрел каждую деталь знакомого дома. Забор был совсем новый, трава покошена, а в окне второго этажа был слабый свет, будто от ночника. Не удивительно, что здесь кто-то поселился, тетка-то была англичанкой, и я тоже, вряд ли нашу собственность здесь уважали, да и времени прошло слишком много... Скакать дальше мне не хотелось, я хотел переночевать в этом доме, вспомнить былое, с годами я все-таки стал сентиментальным. Взяв кобылу под уздцы, я повел ее в амбар. Стучать в двери своего же дома было странно, но куда деваться? Надеюсь, что новый хозяин этого дома не выгонит меня на улицу. Костяшки пальцев касаются дерева раз, другой, третий, но ответа нет. Решаюсь взяться за ручку и проверить, не заперта ли дверь, тяну на себя, но хозяин в этот самый момент тоже стал открывать дверь, и в результате просто упал на меня. Я попятился, но все же устоял на ногах, несмотря на то, что парень, открывший дверь, был совсем не маленьким. - Простите, пожалуйста, - сказал я, отстраняясь от хозяина, и тут же чуть не умер от разрыва сердца. Наверное солнце напекло мне макушку, зря я снял шляпу. Но сейчас мне казалось, что прямо передо мной стоит он. Это моего Тома я только что выпустил из случайных объятий. Я нашел его, даже не начав искать. Он стоял и смотрел на меня, в его длинноватых волосах цвета спелой ржи путались последние лучи заходящего солнца, а скулы округлились от улыбки. - Серж? Сержио?! - я не успел ничего ответить, как он повис у меня на шее, а я едва не потерял сознание. Трясущимися руками я заключил его в свои объятия, но этого было мало, и, я не удержавшись, принялся осыпать его лицо поцелуями, шепча "Я знал, что ты жив", губ, однако, не касаясь. Том мягко отстранился, сморщил нос, и сказал: - Я не ожидал, что Господь услышит мои молитвы, но раньше от тебя пахло вкуснее! - оказывается, я успел забыть его голос, потому что по всему телу поползли мурашки, а в животе затянулся тугой узел. - Пойдем в дом, чего стоишь? Я стоял и глупо хлопал глазами, не двигаясь с места, и ему ничего не оставалось, кроме как взять меня за руку, и завести в дом. Моя ладонь в его стала апофеозом этих пяти лучших минут последних пяти лет моей жизни. Мы сидели в кухне, на огне закипала вода для купания, а я все не мог им налюбоваться. За эти годы он стал еще прекраснее, расцвел, и теперь от него невозможно было оторвать взгляд. Я жалел, что не был с ним рядом, и не мог наблюдать за тем, как меняется его красота. Его глаза чуть блестели от виски, который мы с ним пили, и светились радостью от нашей встречи. - Ты прости, что я живу здесь без спроса, но я не мог допустить, чтобы в твоем доме жил кто-то другой. Я не знал, вернешься ли ты, но в глубине души на это надеялся. Я помог ему отнести ведра наверх, в свою бывшую ванную. В доме был порядок и чистота, и, хвала небесам, я не видел здесь следов присутствия другого человека. Проходя через спальню, я заметил томик Уайльда на комоде, и едва не закричал от радости. Он помнил меня все эти долгие пять лет. В ванной было парко, и я с удовольствием скинул с себя потную рубашку и пыльные штаны. Том и не подумал отвернуться. Я ухмыльнулся, и просунул пальцы под резинку трусов, чтобы стянуть их вниз, но тут Том вышел под предлогом того, что нужно взять полотенца. Когда он вернулся, я уже сидел в ванне, откинувшись на бортик, и Том заботливо подложил мне одно из полотенец под голову. Мне было так хорошо, так уютно, словно я и не покидал этих стен, и не было боли и расставания, а были я, он, и наша любовь. - Посидеть с тобой? - внезапно спросил Том, его щеки покраснели, но от смущения или от пара - было не разобрать. - Ты не представляешь, как сильно я этого хочу, - безо всяких экивоков ответил ему я, хотелось сейчас быть честным. - Представляю, раз предложил, милый мой Сержио, - сказал он, прожигая меня глазами, и я не поверил своим ушам. Не может быть, чтобы он сказал мне то, что я хотел услышать, быть может я вложил слишком много своих желаний в его слова? - Расскажи мне, что было с тобой все это время? - я млел в горячей воде, наблюдая за его мимикой, жестами, тонул в его глазах, теряя нить беседы, уплывая на волнах его бархатного голоса туда, где был он после моего отъезда. Оказалось, что Том лично участвовал в Пасхальном восстании и последующей борьбе, и после победы ему даже предлагали стать главой полиции Дублина, но он отказался. Выполнив, что было должно, на волне революции Том не стал делать политическую карьеру, а решил вернуться к нормальной жизни. В своем доме жить он не смог - починил крышу, вставил окна, двери, вычистил все внутри, но остаться там было выше его сил, а ферму как раз хотели кому-то продать. Вот Том ее и купил. А туда ходит только навестить могилу матери. Скучная жизнь фермера, совсем не свойственная молодому парню, увлекла его. Он жил отшельником, выращивая овощи и рыбача с другими крестьянами, а вечерами читал книги. - Так и было, пока ты не ворвался в мой... твой... в наш дом, - закончил Том, опуская руку в ванну. - Эй, а вода совсем остыла! Мойся поскорей! Я думал, что он и сейчас не выйдет, но Том ретировался, плотно прикрыв за собой дверь. Вымывшись с душистым мылом и обмотав полотенце вокруг бедер, я прошлепал босыми ногами в спальню. Том сидел на кровати, нервно перебирая в руках что-то из одежды, я не понял, что это было, потому что он отбросил вещь в сторону, едва увидел меня. - Я забыл свой багаж в амбаре. И лошадь нужно напоить, совсем из головы вылетело, - я смущенно посмотрел на него, не понимая природы произошедшей в нем перемены. - Ты не мог бы принести? Том встал, подошел ко мне, и второй раз за вечер взял за руку. Я снова глупо улыбнулся, а он потянул меня к постели и усадил на одеяло, не произнося ни слова, а затем стянул через голову свою рубашку, и, наконец, произнес то, что я и не надеялся услышать: - Одежда тебе сегодня не понадобится, - Том толкнул меня в грудь, опрокидывая на кровать, стянул с себя штаны, и через несколько секунд приятная тяжесть его тела вдавила меня в матрац. От прикосновения его горячей кожи к моей я застонал, и принялся шарить жадными руками по его спине, плечам, упругой заднице. Руки нырнули под резинку трусов, а его губы терзали мои, не давая вдохнуть. Мне хотелось смеяться и плакать одновременно, меня буквально потряхивало от переизбытка эмоций, и нужно было держать себя в руках, чтобы позорно не разрыдаться. Сжимая до красноты его ягодицы, я чувствовал его губы на своей шее, подбородке, кадыке, он жадно целовал меня, и я удивился, как мы удержались и не набросились друг на друга прямо на крыльце. Мокрое полотенце давно улетело с моих бедер, и ничто не мешало Тому ерзать на мне, потираясь своим членом о мой. Я помог ему стянуть белье, и его горячий твердый член прижался к моему животу, заставляя все внутри заныть от желания. - Томми, любовь моя, я будто сплю, и не хочу просыпаться... - Если это сон, то можно делать что угодно, - шепнул мне на ухо Том, влажно пройдясь губами по мочке, и нырнул вниз, накрывая губами мой член. Каждое его движение отзывалось во мне волной неги и наслаждения, которое хотелось дарить ему в ответ, и я потянул ничего не понимающего Томми на себя, укладывая его на кровати на бок, и ложась рядом так, чтобы его член оказался рядом с моим ртом. Принимать ласки и дарить их в ответ было просто божественно, чувствовать губы Тома на себе, и ощущать его же на своих губах, гладить его стройные бедра, скользить по животу, посасывать мошонку и понимать, что так хорошо, как со мной, ему не будет больше ни с кем. Мой, мой, только мой! Понимаю, что говорю это вслух, покрывая внутреннюю поверхность его бедра поцелуями, и хочется не шептать об этом, а кричать, чтобы весь мир знал, как я люблю этого мужчину. Его язык влажно скользит по моей промежности, и я переворачиваюсь на спину, раскрывая пошире бедра, помогая ему готовить себя. Ужасно хочется поскорее соединиться с ним, почувствовать его в себе, стонать и кричать от каждого его движения, не отпускать его, заставляя любить себя всю оставшуюся жизнь, и дарить свою любовь в ответ. Между ног влажно, его пальцы тычутся в меня, я расслабляюсь, чтобы он поскорее смог перейти к главному, и вскоре чувствую, как проскальзывает внутрь головка, а губы Тома снова накрывают мои, целуя нежно и настойчиво, словно показывая, что я - его, и должен подчиняться, да я и не собирался перечить. Если, конечно, не считать движения навстречу протестом, потому что как только Том начинает осторожно двигаться, мне становится недостаточно ощущений, и я подмахиваю ему, призывая ускориться. Резкие движения выгибают мое тело, я кусаю Тома рядом с едва заметным шрамом от пули, не могу сдержать своих эмоций, сжимаю его бедра, впиваюсь в кожу ногтями, и бурно кончаю, едва его живот теснее прижимается к моему. В комнате душно, и теплый летний воздух из приоткрытого окна не в силах охладить и высушить наши влажные тела. Блестящими от пота бедрами Том совершает еще несколько фрикций и кончает, не выходя из моего тела. Мы занимались любовью еще несколько раз, заставляя тетушкину кровать ходить ходуном, и если бы у нас были соседи, то они подумали бы, что в доме кого-то пытают, так громко я кричал, никого не стесняясь, ведь в этой глуши подслушивать нас было некому. Под утро мне захотелось заняться любовью с Томом, и он не был против, тут же с улыбкой раздвинув передо мной ноги, от чего мне окончательно снесло крышу, и я принялся покрывать каждый сантиметр его тела поцелуями измученных распухших губ. Едва я дошел до копчика, как Том засмеялся и вывернулся из моих рук, пообещав трахнуть меня снова, раз уж я передумал трахать его, и мне пришлось выполнить свое обещание с лихвой. Вконец обессилившие, мы лежали на простынях и глубоко дышали, а Том все не выпускал из рук мою ладонь, будто боялся снова потерять. - Я никуда больше не уеду, родной, - я сжал его ладонь своей. - Я тебя больше никуда и не отпущу, слишком долго ты не возвращался, - его глаза вновь стали серьезными, и я понял, что он и вправду меня ждал. - Я пить хочу, спустимся вниз? - я приподнялся и потянул его за собой. - Нужно сначала напоить загнанную тобой кобылу, если она еще жива, - усмехнулся Том, спускаясь по ступеням. - Загнанный тобой жеребец может умереть раньше, у него нет такой выносливости, как у деревенской клячи, - пошутил я, выходя следом за ним во двор и любуясь звездами, пока Томми набирал в колодце воду. - Так уж и быть, ты мне дороже, - он протянул мне ковш чистой колодезной воды, и я с жадностью прильнул к нему губами. - А твою выносливость мы будем развивать. Мокрая рука шлепнула меня по голому заду, а на кожу приземлились брызги воды. Я притянул его к себе, вылил остатки воды из ковша ему на голову, и мы расхохотались. - Том, давай восстановим ферму, и будем выращивать хмель, как это было когда-то? Я думал об этом, и мне нравится эта идея. - С тобой я готов разбить даже сад на камнях, лишь бы мы были вместе. И в этот момент я понял, что мое сердце принадлежит Ирландии и одному ирландцу, и оно навек останется в этой священной для нас обоих земле.