Остров Баскервиль

Совершенно верно - если существовал Берег, то где-то должен был быть и Другой Берег. Располагался он достаточно близко для того, чтобы крепкая соседская вражда наливалась ненавистью – которая с каждым десятилетием становилась все более неистребимой. И разделяло Берега не только течение Реки, питающее черную бездонную муть Озер, - на Другом Берегу считали, что земли по эту сторону Реки вполне бы могли по праву принадлежать им. Правда, и на этом Берегу поглядывали на земли Другого Берега с не меньшим интересом. Поэтому время от времени то на этой, то на той стороне (в зависимости от того, кто первым начинал поход и успевал переправиться через брод вместе с войском) вспыхивали недолгие, но весьма серьезные стычки. Острова в этом смысле считались относительно благополучными и спокойными территориями, так как выгоды от этих клочков суши не было никакой – собственно, они сами едва могли прокормить себя. Поэтому лишь изредка один или два острова из всего архипелага подвергался нападению и переходил во владение другой стороны, причем, признаки этого ощущались разве что в ратуше, куда заявлялись захватчики и объявляли о переменах в местном государственном устройстве. Зато на Берегу (и на Другом Берегу) войскам было где развернуться. В последнее время сражения стали еще более затяжными и кровопролитными. Немало этому способствовали горючие кристаллы, обнаруженные полвека назад и поначалу использовавшиеся лишь для отопления жилищ и освещения. Появившееся огнестрельное оружие изменило особенности ведения боя. Мечи, кинжалы, топоры и булавы использовали теперь только в ближнем бою, а лучникам, сменившим название на «арбалетчиков», пришлось осваивать усовершенствованное орудие, в котором использовали взрывную силу горючих кристаллов, растертых в мелкую крошку и способных посылать металлический дротик на более значительное расстояние. Это добавило работы военным врачам. Джон Уотсон учился на медицинском факультете в университете острова Бартоломью, когда началась очередная военная кампания - и однажды вместе с другими студентами был призван в войско. Принц Винчеслас, правитель этого Берега, перешел Реку вброд с десятитысячным войском и осадил город Белгравию. Неожиданная практика в полевых условиях вначале ошеломила Джона - не только обилием крови, разорванных мышц, раздробленных костей и вываливающихся внутренностей, с коими он был знаком только по очень приблизительным гравюрам в книгах университетской библиотеки. В ужас его приводили не только грязь, вонь и нечеловеческая усталость, при необходимости продолжать стоять на ногах и придерживать крюком разрезанную плоть, пока настоящие доктора пытаются удержать изувеченное тело на грани жизни. И не только крики, которые преследовали его постоянно, так как дурманным соком ослабляли мучения только самых тяжелораненых. Самым настоящим шоком было для Джона то, что освоенные из книг и лекций знания расходились с тем, что ему приходилось делать под руководством возглавляющего полевой лазарет доктора Шолто. «Держи вот так!» - громовым голосом командовал мастер Шолто, устремляя на него сердитый взгляд, и, предугадывая очередное возражение Джона, сипел ему в самое ухо: «Еще раз начнешь мне тут излагать «Тринадцать золотых правил хирурга» - язык отсеку!». И угрожающе поводил одним из средних ножей в окровавленных пальцах. Джон подчинялся, вначале – потому что боялся своего начальника, потом – потому что убедился, что применяемые методы, хотя и казались совершенной ересью по сравнению с тем, чему обучали Джона в университете, как ни странно, были действенными и, совершенно очевидно, единственно правильными. Джон наблюдал, как в самых безнадежных случаях, когда известные медицинские приемы были бессильны спасти раненных солдат, вмешательство мастера Шолто творило чудеса. Джон однажды, расхрабрившись (где-то через месяца полтора после начала осады), так прямо и спросил мастера Шолто (со всем уважением, разумеется, как подобает подчиненному) – можно ли будет когда-нибудь и ему узнать, какие заклинания надо шептать, чтобы, к примеру, пациент не помер в результате ампутации... В ответ мастер Шолто дал Джону затрещину и погнал в лазарет, помогать выносить горшки. Однако через день он сменил гнев на милость, подозвал Джона величавым жестом и поручил самостоятельно извлечь дротик, застрявший в голени раненного арбалетчика. Джон трусил, пытался унять дрожь в коленках, неловко направляя узкую ложку для извлечения дротиков в тугую плоть, а когда ему это удалось, вытащил ее рывком и тут же выронил алую от крови ложку с захваченным дротиком, а потом и ткань, которой собирался протереть голень, чтобы мастер Шолто мог начать зашивать рану. Однако, несмотря на это, мастер Шолто сказал: «Молодец!» - и велел Джону отойти. Джон качнулся в сторону, схватился за шест, поддерживающий полог палатки, и стал наблюдать, как доктор Шолто делает стежки кривой иглой, что-то время от времени спрашивая у пациента, который сидел с искаженным от боли лицом и пристально глядел на свою зафиксированную ремнями ногу... Прошло еще несколько дней, и однажды, после того, как Джон помогал ему оперировать задетого брошенным с крепостных стен копьем пехотинца (испустившего дух прямо на столе, когда мастер Шолто уже заканчивал зашивать ему рану на животе, а Джон стоял наготове с пропитанными вином повязками), он подозвал Джона в угол палатки, где за широкую ручку был подвешен кувшин с водой. Горлышко кувшина было схвачено цепью, опускающейся до земли и заканчивающейся петлей, чтобы можно было, вдев ногу, наклонить его и помыть руки. Подставляя ладони под хлынувшую широкую струю, доктор Шолто сказал Джону: «На этот раз мое заклинание не помогло... Оно не всегда срабатывает. Лучше на него не надеяться». «Но если в других случаях оно поможет... Зачем отказываться от возможности спасти человеческую жизнь?» - ответил на это Джон, взял со стола кусок чистого полотна и, протягивая мастеру Шолто, вдруг неожиданно для себя самого произнес неестественно истончившимся от волнения голосом: «Научите меня, мастер Шолто!». «Заклинаниям? Или хирургии?» - уточнил Шолто, убирая ногу из петли. Он принял полотно, развернул его и стал вытирать руки, внимательно глядя на своего юного помощника. «Хирургии меня уже научили... в университете...» - бодро отвечал Джон, но тут же застыдился своих слов и добавил: «Хотя... иногда мне кажется...» «Что тебе кажется?» - заинтересованно переспросил мастер Шолто, так как Джон замолчал, нахмурился и отвел взгляд. «Что по-настоящему меня учите вы... А в университете... вот, например, то, как вы зашиваете артерии...» «Хочешь узнать мои заклинания?» - перебил его Шолто. – «Это бесценные древние знания. Не всякий их достоин». «А я... не достоин?» - спросил Джон страдальческим тоном и, чувствуя себя ничтожным червем, недоучкой и бездарью, вздохнул. «Возможно... я поделюсь с тобой... своими заклинаниями...» - Шолто понизил голос и сделал знак, чтобы Джон приблизился. Не веря своему счастью, Джон шагнул к нему и вытянул шею. «Вот что я обычно говорю в трудных случаях...» – и доктор Шолто схватил Джона за плечо и прошептал ему в самое ухо несколько фраз, а потом добавил: «Ну, а когда совсем уже все из рук вон плохо, то помогает вот это...» Джон слушал, затаив дыхание – но не от благоговения перед открывающейся ему тайной. Когда Шолто умолк и отстранился, Джон стоял, ни жив ни мертв, переваривая услышанное, и лицо его постепенно покрывалось пунцовыми пятнами. Он только что услышал самые ужасные ругательства, которые только мог себе вообразить своим невинным воображением. «Дать тебе уксусу понюхать?» - поинтересовался мастер Шолто, пристально глядя на Джона. «Нет, спасибо... Не надо...» - выдавил из себя Джон, потом вдруг расплылся в глупейшей улыбке. «Все запомнил?» - спросил мастер Шолто и подбадривающе похлопал Джона по спине. – «Дарю. Может применять их, когда будет совсем худо. Никакой магии в нашем ремесле нет. Только трезвый ум и точные движения рук... А теперь приведи себя в порядок и беги, проверь, как там толстяк Селдон, не пора ли ему менять повязку». Джон кивнул, бросился к кувшину, ступил в петлю, наклоняя его, и стал лихорадочно тереть руки, повторяя про себя то, что только что услышал. «Никакой магии, - повторял он про себя. – Трезвый ум. Точные движения рук... Как это точно... Почему же про него такое говорят? Ведь просто трезвый ум. И руки...» Да, идея Джона насчет «заклинаний» была не порождением его собственного воображения – про мастера Шолто поговаривали... Что он иногда сидит над странной книгой, которую никому не показывает. Что шепчет во время операций... Что лечит огнестрельные раны не так, как это предписывается, и вообще на все имеет собственный взгляд. ...Когда доктор Шолто внезапно исчез из лазарета почти на целый день, Джон подумал, что пришел его смертный час. Однако новых раненых за это время не поступало, а проследить за состоянием тех, кто находился в лазарете, ему и еще нескольким студентам удалось без особых затруднений. Джон даже принялся в какой-то момент отдавать приказы: принесите чистое полотно для перевязок, откройте бутыль с вином, чтобы пропитать бинты, дайте этому пациенту дурманящий настой... Его почему-то слушались, хотя командовал он не совсем уверенным тоном. Потом доктор Шолто внезапно появился, с воспаленными глазами, серый и прямой, как палка. Ни на кого не глядя, не слушая Джона, который стал наскакивать на него с вопросами и сообщать о том, какая ситуация в лазарете, мастер Шолто прошел в закуток за ширмой, где стояла его походная кровать (куда он обычно падал лишь на пару часов, чтобы провалиться в мертвый сон, когда считал, что его отсутствие не принесет вреда раненым), молча собрал вещи в щегольской саквояж, накинул плащ и направился к выходу. Поняв, что происходит, Джон вначале оцепенел, как и все остальные, наблюдающие за действиями доктора Шолто – и студенты, и раненные солдаты. Потом он бросился вслед и нагнал его, уже когда доктор Шолто вышел из палатки и шагал куда-то, глядя в землю. - Что случилось, мастер Шолто? Вы уходите? Почему? А как же мы? Как же они?.. Нам без вас никак... - забормотал Джон, не совсем уверенный в том, что Шолто его слышит и понимает. Однако доктор Шолто остановился, посмотрел на Джона обеспокоенным взглядом и сказал ему, одним взглядом указав на палатку, украшенную гербами и пышными складками по обе стороны от входа: - Видишь этого господина, Джон, в зеленом камзоле? - Того, который смотрит на небо, как будто проверяет, не собирается ли дождь? - Нет, Джон, ему нет дела до дождя. Он смотрит на нас с тобой. Сиятельный Магнуссен, библиотекарь и архивариус. Правая рука принца Винчесласа... Прибыл сюда с недельной инспекцией... Он смотрит опять... Поэтому я не могу с тобой долго говорить. Пожалуйста, не спрашивай ничего... И остерегайся этого человека, как гангрены, которая может поразить тебя из-за случайной раны. - Что вы такое говорите? – пробормотал Джон, удивленно всматриваясь в фигурку в зеленом шелковом камзоле. Сиятельный Магнуссен зевал, прикрывая рот краем берета, которым до того обмахивался со скучающим видом. – Вот он? Вот этот господин?.. - Да. Представь, Джон, что он может узнать какой-нибудь пустяк из твоей жизни и погубить тебя без сомнения и жалости. - Я его не боюсь, - сказал Джон. – И при чем тут вообще он?.. Мастер Шолто, почему вы уходите? - Какой ты упрямый, - вздохнул Шолто. – Джон... Я ухожу, потому что сиятельный Магнуссен узнал кое-что... Одна слабость, за которую теперь мне придется расплачиваться. Я не могу тебе ничего сказать, Джон, иначе погублю и тебя. - Но куда... А как же... лазарет? - Ты справишься, Джон. Ты был способным учеником, теперь же... Я могу доверить своих пациентов твоему... трезвому уму... и уверенным рукам... Хотя ты недолго был моим учеником... - Был? Был?!!.. – воскликнул Джон. – Но... - Прощай... Мой лекарский ящик я тебе оставляю. И инструменты... Доктор Шолто быстрыми шагами направился прочь. Джон остался стоять, провожая его взглядом, но упустил тот момент, когда фигура Шолто скрылась между палатками, так как ему пришлось несколько раз утереть рукавом слезы. Потом Джон повернулся и пошел обратно в лазарет. На следующее утро он узнал, что доктор Шолто был арестован за нелегальное практикование магии, государственную измену и порочные связи. Во всяком случае, так было написано на листке, который оказался прицеплен к столбу возле палатки лазарета. Пока Джон с раскрытым ртом перечитывал раз за разом пригвоздившие его к месту строчки, к нему подошел один из офицеров и сказал со смехом: - Везунчик этот ваш Шолто. Его должны были везти в столицу, судить и четвертовать за измену, а он взял и умер прямо в тюремной карете. - Что за бред! – уверенно произнес Джон, не глядя на офицера. - Ты что себе позволяешь? – возмутился офицер. – Я не посмотрю, что ты из докторов, так и знай! - Мастер Шолто умер? Вы сейчас только что сказали, что Шолто мертв? - Ну да, - сказал офицер. – Ты, должно быть, слегка расстроился... - От чего он умер? - От... какой-то... лихорадки, наверное... Весь посинел, прикусил язык, и серая пена на губах выступила, - отвечал офицер. – Не переживай, вам нового доктора пришлют... Да вы и сами справляетесь, я видел, как ты моих рядовых штопал! - Синий... пена... – шептал Джон, не слушая офицера. Он вспомнил, как в самом начале войны, когда он подносил доктору Шолто его лекарский ящик и чуть не выронил его, Шолто прочитал ему целую лекцию о ядах, которые хранились в хрупких флаконах, и заставил его заучить симптомы отравления каждым из них. Джон был уверен, что одного флакона – того, из коричневого стекла, с деревянной пробкой, - сейчас в лекарском ящике Шолто недоставало... Тем временем из штабной палатки донесся взрыв смеха. Джон обернулся и посмотрел туда. - Сиятельный Магнуссен... – прошептал он, пробуя эти слова на вкус, потом сделал судорожный вдох, как будто собирался глубоко нырнуть - и побежал в лазарет. Через минуту он ворвался в штабной шатер, сбив с ног зевающего караульного, и бросился на сиятельного Магнуссена с кривым ножом для ампутаций. Он понял, что его затея не удалась, когда высокий молодой человек, выставив перед собой длинный узкий меч, холодным голосом произнес: - Мое имя – Майкрофт Холмс, и я приказываю тебе бросить оружие и сдаваться! Но нет, Джон понял, что его затея не удалась, еще раньше – когда увидел, что кривое лезвие вошло в грудь сиятельного Магнуссена лишь на четверть, скользнув по кольчуге, которую тот, оказывается, постоянно носил под одеждой.