Smithereens

      Положа руку на сердце, унылое Рождество и каникулы. И нет, даже толком не трогало, что он остался в Хогвартсе. Все же Симус не был лишен дара понимания. Пост-события, нестабильность, максимум сосредоточенности ресурсов и внимания и бла-бла-бла… На самом деле – пустозвонщина. Однако он сам сделал выбор и остался в школе лишь только потому, что его слишком уж вся из себя чувственная, переживающая мать и так бы его никуда не выпустила просто разгуливать в «аналогично нестабильном маггловском мире». Логики он так и не уловил, но рационально выбрал из двух, скажем так, зол меньшее. И вот теперь приходилось развлекать себя самому. Но здесь хоть никто не ограничивал свободу передвижений. Вот только скука дьявольски заедала. Все таки из маломальских, если можно так выразиться в данной ситуации, друзей и приятелей, с которыми была возможность провести досуг остался тот же Дин-внезапно-хренов-подкаблучник и Колин Криви. Компанию последнего Финниган один на один не выносил, но чего-то именно лично против тоже не имел. Просто Криви не знал меры, когда начинал россказни лить о своих похождениях. И это вызывало воистину первосортное раздражение. На пару с кем-то еще можно было стебануться и свести тему в ноль, но вот одному заткнуть его было невозможно. В общем, как и было сказано, Симус посчитал, что одиночество ему предпочтительнее общества не в меру хвастливо-болтливого Криви.       Вот и сейчас гулял гриффиндорец по Хогсмиду в гордом, но унылом одиночестве. Он напрочь игнорировал всякие вывески не только магазинов, но и пабов, разнообразных сладостей и им подобных заведений. Вот настроение такое, что впору кому-то в морду дать! Да только не понятно было, на кого сейчас злился Симус. Или даже и не злился вовсе, просто надо было спустить пар, как говорится. А то скоро закипит.       И Хогсмид унылый. Вроде бы вымер. Почти.       Весь такой мрачный и с периодичностью в неполных тридцать секунд то и дело пиная небольшие горки снега, парень пошел направо, вместо нужного налево – к школе. А когда опомнился, куда идет, решил пока не возвращаться и идти прямо, все равно тропа всего одна, не заплутает. И только когда из-за дерева показалась черная верхушка мрачного нечто, парня осенило, куда он свернул. Он, кажется, едва ли не один остался во всем Хогвартсе, кто еще не удосужился побывать за период обучения в Визжащей Хижине, а поэтому даже и на секунду не остановился или заколебался, и решительно пошел дальше. Не то, что бы это теперь стало делом принципа, но делать было нечего все равно. А вот повод оттянуть возвращение в школу однозначно появился, а большего и не надо пока.

***

      Голова показалась невероятно тяжелой и снова все вокруг и сплошь завальсировало. Или уже уместнее будет сказать – зафестивалило полным ходом. А казалось, только вот легче стало. Казалось.       Благоразумно решив более не предпринимать попыток встать, Панси будет оставаться неподвижной до тех пор, пока... А впрочем, как получится уже. И глаза лучше тоже не закрывать, да.       Холод, онемение пальцев, губ, щек и даже внутреннее препаршивое состояние сейчас как-то померкли на фоне состояния, вызванного высербанной доброй половиной бутылки огневиски.       Что бы сказала мать, увидев ее в таком состоянии. А отец?       Пфф.       Ни-че-го. Им же плевать.       Ну и ладненько.       Вот если бы Драко…       С этой мыслью девушка неровным жестом поднесла горлышко бутылки к губам, однако как только нос уловил запах, она тут же передумала продолжать пить. Ее замутило. Хотя непонятно толком, от чего именно: от осознания собственной ничтожности при мысли о Драко Малфое и своем поведении с ним, или же все-таки от алкоголя.       Они. Родители. Это все они виноваты в том, что их дочь мало того, находится сейчас в подобном состоянии, так еще и готова едва ли не свести счеты с жизнью.       Ты лицо семьи – говорили они. Должна непременно добиться успеха у наследника Малфоев – внушали они. Соответствуй статусу, меньше эмоций, будь лучше, достойней…       А внезапно оказалось, что у Панси тоже есть сердце. Чисто по ошибке, видимо, его не вырезали при рождении, а зачем-то оставили. Или просто забыли.       По Хижине разнесся смех. Громкий. Да такой, вроде бы девушке и впрямь рассказали самую смешную шутку в ее жизни. Она смеялась. Действительно и искренне смеялась. Над собой. Над всей ситуацией. Представляла, как выглядит сейчас со стороны, и смеялась. А потом приходило внезапно осознание, что ее все равно никто не может видеть и от этого становилось еще почему-то смешнее. Какое фантастически жалкое зрелище!       Пауза.       Подумать только, какова дура, если даже в такой момент думает о том, как выглядит со стороны!       Уже просто не может об этом не думать. Приказ на подкорку записан: всегда следить и анализировать.       И снова заливистый смех.       Это была самая настоящая истерика.       И продолжалось бы так еще непонятно сколько, как смех вдруг оборвался, ровно так же внезапно, как и начался; глаза Панси чуть округлились, и она поднесла ладошку к губам. Швырнув куда-то в угол бутылку, не обращая ровным счетом никакого внимания на разлаженность координации движений, она, что было духу, понеслась на улицу. Наружу. На свежий воздух.

***

      Пришла в себя она уже явно в тепле. Практически укутанная в одеяло, да еще и на кровати. Но явно не в своей. Эта мысль бесспорно не давала бы покоя слизеринке, не разразись в голове гул, боль, ну и всевозможные остальные пренеприятнейшие ощущения. А поэтому плевать она сейчас хотела, где именно лежит. Главное, что лежит ведь, верно? Да еще и в тепле. Определенно, плохо быть не может.       Открыть полноценно глаза сил не хватало катастрофически. А как только предпринималась попытка, снова раздавался шум в ушах, подступала невероятная тошнота и перспектива смерти казалась уже ангельским даром. Невероятно хотелось пить. Но и пошевелить хотя бы рукой – риск явно неоправданный.       И вот вместо того, чтобы хоть как-то двинуться с намертво застывшего состояния, девушка всего лишь решила издать нечто вроде стона. Получилось даже это не ахти как. Голос сел, как оказалось, а даже тот хриплый звук, который получилось извлечь из себя, разлетелся шрапнелью в собственном мозгу.       Панси тут же окинул озноб. Все, на что ее хватило – тяжелый вздох и снова моментальная отключка.

***

      Рука онемела, девушка перевернулась, и от неприятных ощущений вмиг открыла глаза. Она несколько секунд ошарашено смотрела в потолок, пытаясь осознать что она, где она и вообще уместно ли подавать столь бурные признаки жизни. Но здраво рассудив, что вряд ли недоброжелатели станут укладывать ее на пуховую подушку и заворачивать в одеяло, расслабилась.       Ладно, с этим разобрались.       А вот последнее воспоминание только о том, как она премило напивается в Визжайшей Хижине и… Все. Пустота.       Пить хотелось больше, чем жить.       При этом, странно, но похмелья не чувствовалось, однако от только одного упоминания такого слова как «виски» ее еще долго передергивать будет. Ибо Панси еще помнила тот момент, когда достигла критичной точки своих возможностей по «литрболу», и это уже было не очень-то и приятно, а вот что было дальше, уже вопрос.       Тысячи тонких игл впились в кожу руки изнутри, и Панси неприятно морщась, все же решила осмотреться.       – Ну наконец-то. А то стал уже малодушничать и думать, как и куда прятать твой хладный труп, настолько долго ты не соизволила даже пошевелиться во сне, – оповестил ее о своем присутствии чей-то не слишком довольный тон.       Паркинсон приподнялась на локтях, все еще гримасничая от неприятных ощущений разной природы по всему телу, дабы хоть как-то сориентироваться в пространстве.       Нда.       Она находилась на двуспальной, но без особых изысков кровати; вокруг господствовал странный полумрак; горел камин, а возле него с книгой в руках в кресле и так по-хозяйски, закинув ноги на миниатюрный журнальный стол, сидел… Финниган.       Все.       Абсолютно.       Нормально.       Ничего странного. Конечно.       Определенно, сходишь с ума, Панси…        – Ты «отсутствовала» полтора дня, плюс-минус. Если тебя это, конечно, интересует.       Естественно, мать твою, меня это интересует!       И она бы выдала, казалось, не отрывающемуся от чтения книги Симусу не только это в слух, если бы только могла. На девушку накатила волна негодования, но в горле пересохло уже настолько, что она даже хрипло закашлялась, как только открыла рот. Только сейчас слизеринка обратила внимание, что рядом с кроватью на тумбе стоит полный графин воды. Жадно припав губами к спасительному сосуду, она действительно поняла, что все проблемы – мелочь, и как мало нужно человеку для счастья в такие моменты.       Симус же терпеливо ждал, когда Панси наконец разорвет этот поцелуй жизни с графином.       – Где я? – она сама удивилась своему голосу: низкий, простуженный. И говорить больно.       – В Выручай-комнате. И да будет тебе известно, что мне стоило немалых трудов незаметно пронести твое тело в школу. Не стесняйся, благодари, – «милостиво» разрешил гриффиндорец, а потом вновь уставился в книгу.       – Ты меня принес от Хижины сюда? Ты?!       – Не напрягайся так, Паркинсон. Хотя вот знаешь, из всевозможных способов самоубийства, ты выбрала самый неотягощенный. Я даже разочарован немного, – он явно иронизировал, и едва ли сдержал смех на вопросительно-недоверчивый взгляд слизеринки. Растрепанная, заболевшая, все так же колючая Паркинсон была похожа на затравленного зверька. Однако дезориентация в пространстве и времени стерли вуаль презрения и надменности, которая, как изначально думал Симус, носит наследственный мутагенный характер. Было интересно наблюдать подобные перемены. – Я в частности о том, – все-таки решил пояснить он до конца, – что нашел тебя бессознательную в снегу, да еще и весьма не по сезону одетую. И да, от тебя несло как от погромленного склада огневиски. Короче говоря, весьма живописное зрелище.       Панси подавила желание застонать и закатить глаза. И это была не реакция на Финнигана лично. Скорее, лично на себя. Как же можно было допустить такое?! О чем она вообще думала?       Хотя теперь уже в любом случае бесполезно и глупо биться в припадках сожаления.       Но что остается? Поблагодарить?       Кстати об этом. Панси чуть приподняла одеяло и поняла, что ее, ко всему прочему еще и переодели. Она была одета в чью-то мужскую футболку с каким-то глупым маггловским принтом. Ну как же, чью-то.       – Ты меня переодел? – осенило гениальным проблеском Паркинсон. – Какое сегодня число? Ты просидел здесь со мной безвылазно два дня?       Поток вопросов Панси прервался ее же кашлем.       Симус обреченно вздохнул, захлопнул книгу и чуть ближе придвинулся в кресле, упирая локти в колени. Он подождал, пока Паркинсон перестанет душить кашель, и лишь потом начал говорить.       – Да, переодел тебя я. Я счел, что моя футболка, между прочим чистая, гораздо лучше твоей грязной, мокрой, начавшей покрываться коркой льда одежды. Сегодня сочельник. И нет, я выходил на завтрак, обед и за вещами. Вчера и сегодня. К тому же узнал, что твои со Слизерина думают, что ты уехала домой на каникулы. Никто не подозревает о том, что ты напилась и уснула в снегу в попытке странной формы суицида.       При упоминании еды, Панси внезапно осознала, что зверски голодна. Могла бы съесть что угодно в немереном количестве. Все верно, ведь последний раз она ела черт знает когда.       – Зачем? – голос все еще звучал непривычно низко, а каждое слово отзывалось противным скрежетом боли в горле. И кажется у нее поднималась температура. Она заметила удивленный взгляд Финнигана, не понимающего суть вопроса. – Зачем ты все это для меня делаешь?       – Если бы я тебе там бросил, это существенно подорвало парадигму стереотипов о моем факультете, – легкая полуулыбка.       Панси подавила желание закатить глаза.       Конечно, она не это имела в виду. Да, он бы там ее не оставил. Но почему не передать ее бессознательную в больничное крыло, или просто при входе в замок не крикнуть, а там бы уже точно разобрались.       Он не предал это огласке. Он сам возился с ней. Выхаживает, можно сказать. Если бы она кого-то обнаружила в таком состоянии, то после того, как позвала бы помощь, сразу бы разнесла эту новость всем знакомым. И уже к вечеру весь замок только об этом бы и говорил.       И да, она спрашивала именно об этом. Потому что особо теплых чувств и отношений между ними не было никогда. И у гриффиндорца нет ни одной причины быть столь добрым к ней. Не говоря уже обо всем остальном. А еще она знала, что он прекрасно понял, о чем она спрашивала. Это было видно.       – Поешь, а потом можешь сходить в душ, если хватит сил, – Финниган кивнул куда-то в сторону, тем самым подразумевая, что здесь присутствуют абсолютно все удобства для полноценной жизни.       – А можно сначала в душ? – очень тихо спросила Панси. Хотя она больше просила, чем спрашивала. И да, пусть есть хотелось невероятно, однако ощущения чистоты хотелось сейчас куда больше.       Его удивила эта интонация. Такая, вроде бы он ей мог запретить. Комично, учитывая сам вопрос. Не жизни и смерти, в самом деле. А спрашивает, вроде от этого порядка действий что-то зависит.       – Да, собственно, как пожелаешь. Я просто подумал, что провалявшись в отключке почти два дня, закономерно захочется есть. Но, видимо, для девчонок ванные процедуры важнее, – он примирительно вскинул руки, – ты у нас пострадавшая сторона, пусть и по собственной глупости, ты и командуешь.       Гриффиндорец вновь открыл книгу и расслабленно откинулся на спинку кресла.       Звучало это крайне странно.       Сколько себя помнила, она всегда должна была руководствоваться интересами Паркинсонов, как чистокровной семьи, в первую очередь. А потом - все остальное. Остальное – ее личные интересы, желания, стремления. Никто не спрашивал никогда, чего хотелось бы ей в конкретной ситуации или в определенный момент. Сколько себя помнила, всегда пыталась быть полезной своей семье. Потом – полезной Драко. Потому что так тоже было нужно. А потом нужно очень удачно для всех трансформировалось в больную влюбленность глупой девчонки. И все, что она делала для него, расценивала как то, что делает для себя лично. Потому что любит его. Вот и все интересы. Сжатые в вакууме до одного имени.       Вот они были детьми. Их родители познакомили, когда им было лет по шесть или семь. Тогда Малфои нанесли визит в Паркинсон-холл. Зачем тогда встречались родители, Панси уже не вспомнит. Но она помнила, что уже тогда выгораживала Драко, беря вину на себя за его проделки. Он тогда решил подслушать, о чем разговаривают их отцы, и еще и подбил на это Панси. Они вместе приоткрыли дверь, вот только получилось слишком громко. Старая дверь противно заскрипела, и Люциус пошёл в их сторону. Драко дернулся было бежать и задел стоящую на угловой тумбе вазу. Та, естественно, не устояла и разлетелась вдребезги. Но это нисколько не остановило мальчишку, и он дал дёру на второй этаж, а растерянная Панси осталась у осколков, виновато посматривая на Люциуса. Само собой, она не выдала Драко. Стоит ли говорить о том, что он даже не извинился? Но тогда она думала, что поступила едва ли не героично.       Дальше первый курс всплывал в воспоминаниях.       Она всегда старалась находиться поблизости к нему. Помнится, так получилось, что в поезде она заговорила с девочкой. И потом, как они зашли впервые в Хогвартс, она говорила с ней, не переставая. Девчонка, судя по всему, было зубрилой уже тогда. Но рассказывала очень интересные вещи. Даже те, что и родители Панси не рассказывали об этом месте. Но позже выяснилось, что Грейнджер – "мерзкая грязнокровка". Когда Паркинсон заикнулась о том, что Грейнджер возможно и не так плоха, то удостоилась от Малфоя взгляда, что, казалось, Панси он в этот момент считает не менее мерзкой, чем саму Грейнджер. Чтобы дальше продолжить хоть какое-то общение с Гермионой, не могло быть и речи. Панси наговорила такое великое множество разнообразных гадостей для своих неполных двенадцати лет, что сама диву далась, как только смогла выдать это все. В тот день Гермиону больше не видела, а вечером ее едва не убил тролль.       На третьем курсе, когда гиппогриф задел Драко, она стала практически персональной сиделкой, по щелчку выполняя любую прихоть. И она искренне верила и сочувствовала ему.       Дальше был довольно светлый момент. Святочный бал. Драко пригласил ее. Хотя скорее поставил перед фактом. Но все равно это был самый счастливый день в ее жизни. Пусть и танцевали они всего два раза. Дальше Драко начал недвусмысленно лезть к ней под платье. Панси собрала всю силу воли в кулак и дала отпор Малфою. Но тот, видимо, не слишком расстроился, раз тут же уединился где-то с пятикурсницей с Рэвенкло. И вроде бы честь сохранена, но Панси все равно прорыдала остаток ночи в туалете.       На пятом курсе она вступила по его велению в инспекционную дружину Амбридж. Хотя самой Панси нисколько не нравилась перспектива стукачества. Но так было правильно, нужно.       На шестом курсе он взял ее. Грубо. Прямо в первый вечер их пребывания в школе. Драко был каким-то странным. За лето помрачнел, совсем перестал улыбаться, даже ядовито и саркастично. Был явно чем-то озабочен. Говорил, что в жизни бы не вернулся в Хогвартс. Мыслями он был далеко. Однако как она подсела к нему вечером и попыталась лаской отвлечь, возможно – разговорить. На что он отозвался. И совсем не так, как ожидала Панси. Она не была готова, но не оттолкнула, не остановила. Просто позволила ему делать все, что он посчитает нужным. Терпела. Разрешая ему практически полностью подавить ее волю.       А потом снова плакала. От унижения. От ощущения одноразовости. Хотя потом она все равно повторит пройденное. Только отклика не будет уже никакого.       А потом все и вовсе полетело к чертям.       Драко ушел, а Хогвартс превратился в цугундер.       Паркинсон не сражалась за школу, не сражалась на стороне Пожирателей, абсолютно справедливо полагая, что это не ее война. Но если уж выбирать сторону, то она действительно не могла предположить, что кучка праведников во главе с весьма сомнительного образа героем смогут не просто противостоять Тёмному Лорду, но и победить его. И если уж и выбирать сторону, то сильнейшего. Подумаешь, не угадала. Сейчас это не важно. Пальцем никто не тыкал, все действительно были сейчас на равных условиях.       И Панси это устраивало.       Только вот родители все ещё, видимо, не могли перестроиться, и продолжали жить по инерции "тех, правильных времен". Пусть дома всех пожирателей и им "сочувствующих" шманали авроры едва ли не каждый день, а отец практически уже был осуждён, они не должны были переставать держать марку и честь фамилии. Репутация, имя, кровь... Все это еще очень важно.       Она внезапно помотала головой, прогоняя неприятные образы и воспоминания, и осознала, что уже некоторое время сидит на кровати, свесив ноги, но при этом больше не двигаясь.       Она взглянула на Финнигана.       Чертов гриффиндорец.       Смотрит так, будто знает, о чем она думает, что ее гложет. Будто может помочь. Будто может вычистит весь этот мусор в ее голове. И абсолютно без жалости и сочувствия. Слава Мерлину. Потому что вот жалости в свой адрес, да еще и от кого!, она бы точно не вынесла. Хотя вроде ей не все равно.       Не все равно?       – Паркинсон, – внезапно позвал он, вытаскивая ее из тягучего, очередного мрачного потока мыслей. – Если тебе плохо, скажи сразу. Не зависай. А то у тебя такая физиономия вроде...       –... Вроде я на тебя смотрю.       Не удержалась. Съязвила.       Дементор тебя дери! Ну что за дура. Ну вот зачем это?       – Видимо, все-таки не так плохо, – когда легкая усмешка трогает его губы, Панси понимает, что не обидела его, и ей становится странно легче на душе.       – Извини, – внезапно выдает она, а брови Симуса в удивлении ползут вверх. Она готова поклясться, что сейчас он спрашивает себя, не послышалось ли ему. – Мне действительно отвратно, я не хотела грубить.       Она встала наконец с кровати и, пошатываясь, пошла в сторону душа, огражденного хлипкой перегородкой.       Это были воистину самые прекрасные ощущения сейчас на свете. Горячая вода, мыло. Кажется, они хорошенько вымывали даже мозги.       Наверное, она провела там минут двадцать, не меньше. Завернувшись в махровый халат, весьма кстати обнаруженный на перегородке, Панси быстренько прошла обратно к кровати, забираясь на ту с ногами, и едва не задевая поднос. Да, на кровати уже стоял поднос с едой. Целый, очень аппетитно пахнущий мясной пирог, какой-то десерт непонятного происхождения и графин тыквенного сока.       – Я думал, ты там уснула, – подходя откуда-то сбоку, напомнил о своем присутствии Симус. В руках у него было нечто на подобии фужеров.       Он поставил их на поднос и наполнил соком.       Часы в замке начали отбивать полночь.       Гриффиндорец, вроде бы о чем-то вспомнив, спохватился и взмахнул палочкой. По воздуху буквально приплыли две свечи, сразу устраиваясь на поднос, и Симус их тут же зажег. После второго взмаха палочкой заиграли на разный лад рождественские огоньки над камином и на люстре, висевшей прямо над кроватью. Присев на край кровати, Симус поднял свой бокал, кивнув немного оторопевшей Панси на второй, призывая взять его в руку. Та, скорее на автомате, подчинилась.       Раздался последний удар.       – С Рождеством, Паркинсон.