Гореть

Хорошо, думал Трафальгар, что он пока не был такой высокий, и живая изгородь скрывает его с головой. Но вот через пару лет он вытянется, и прятаться станет в разы сложней. Вон Дофламинго какой длиннющий, (не скажешь иначе), а ведь он не намного его старше. Вот и Трафальгар тоже вытянется. Обязательно. - Хватит прятаться, Лооо, - протянул Дофламинго приторным сладким голосом, коверкая его фамилию. - Где же ты, Ло? Трафальгар поджал губы, когда напоролся ладонью на шип розы, почему-то срезанной и валявшейся в траве, но не проронил ни звука. Он сидел, прямо в живой изгороди, в маленькой лазейке между ветками, куда Дофламинго, при его размерах, даже при большом-большом желании было не пролезть. А там, за изгородью - трасса, поле и темный лесок, за которым город, и туда дороги воспитанникам приюта нет. Ло в ловушке по сути, ведь прежде, искавший его во всей территории приюта, Донкихот никогда не подбирался так близко к его укрытию. Лодыжки Дофламинго, уже покрытые юношеским светлым пухом, показались в ужасающей близости от брюнета. Ло задержал дыхание, отчаянно жалея, что не в состоянии унять свое сердцебиение, которое в его собственных ушах звучало так же громко, как церковный колокол по воскресеньям. Бежать было некуда. Да что там, любое шевеление грозило ему быть обнаруженным! Что, впрочем, было неизбежностью. Машины по трассе ездили редко, но те, что проезжали здесь, не всегда сбавляли скорость, так что запрет на выход на дорогу был, по мнению Ло, вполне оправданным. Но, когда в расщелине между веток показалось лицо белобрысого, а его улыбка, безобразная и хитрая, стала еще шире, Трафальгар решил, что лучше быть задавленным машиной или понести строгое наказание за нарушение правил, чем стать игрушкой для Дофламинго, Верго и их прихлебателя по кличке Цезарь. Безусловно, Ло не был трусом, и, не взирая на разницу в возрасте и силе, мог дать недругам вполне достойный отпор, нападай они по одиночке. Но, как это было свойственно любым подлецам, они собирались скопищем, выбирая для травли тех, кто был сам по себе. Ло был как раз из таких, и до появления в приюте этого светловолосого чудовища демонстрировал стойкую выживаемость в здешних условиях в одиночестве. Одиночкам туго приходилось во все времена, и с тех пор, как матушка-настоятельница за руку завела в монастырь этот мерзко ухмыляющийся «беспредел», эти самые «все времена» настали и для самого Ло. Он не имел ни малейшего представления, чем заслужил такое внимание со стороны блондина и его приятелей, но Трафальгар Ло был серьезным молодым человеком, и быть «мальчиком для битья» в ближайшую пятилетку не входило в его планы. Хмурый, тощий мальчик, с темными кругами под глазами и безразличным холодным взглядом, не вызывал симпатии у воспитательниц, предпочитавших улыбчивых подхалимов, вроде Дофламинго, и Ло, познав бесценок законов и правил, боролся со своей участью, как мог: он дрался, когда приходилось драться, и убегал, когда приходилось убегать. Сейчас был второй случай: Трафальгар выскочил из объятий высоких колючих кустарников, здорово оцарапав предплечья, которыми закрывал лицо, и, уже оказавшись на другой стороне трассы, обернулся на крик. Донкихот победно улыбался своим неприлично широким ртом, а позади него, по ступенькам приюта, стуча тяжелыми башмаками, спускалась воспитательница. Ло сжал кулаки: Дофламинго, этот белобрысый подонок обвел его вокруг пальца: он вынудил его нарушить правила и позвал сестру Виолетту, от которой не приходилось ждать ничего хорошего. Ему, конечно же, как заметившему нарушителя и сдавшему его, да и к тому старшему по возрасту, и поручат следить за Ло, пока тот будет мыть окна или полы, и тут-то Ло и окажется в его власти. Ло оказался в ловушке, в которую прыгнул сам, и иных путей, кроме как пойти и сдаться, у него теперь не было. Он уже был морально готов вернуться обратно, он сделал глубокий вдох и даже сместил ногу с пыльной, поросшей редкими темно-зелеными жесткими травинками обочины на асфальт, как красный вихрь, выскочивший из-за угла монастыря и во мгновение ока пересекший дорогу, оказался рядом с ним. Запах свалки и дыма едва не повалил Трафальгара с ног, Ло зажмурился и чихнул, а тем временем его схватили за руку. Мугивару в этом мелком комке безумия брюнет распознал почти сразу. Мугивару трудно было не распознать: мелкого мальчишку в соломенной шляпе, смуглого не то собственным цветом кожи, не то слоем грязи; не чтившего ни одного правила приюта, не умевшего читать, и едва ли считающего до десяти. В приюте все, так или иначе, знали друг друга, но Мугивара был знаменитостью. От него пахло (или даже несло) паленой резиной, а сам он был прилипчивый, как жвачка. Ему покровительствовали два его старших, не менее шебутных, названных братца, и Мугивара, жизнерадостный и беззаботный, творил в этой жизни все, что хотел. И исключительно по собственной, наверняка безумной, идее, и желанию, он, держа ладонь Трафальгара в своей липкой грязной ладошке, сломя голову, несся, по, очевидно хорошо знакомым ему тропам леса. Пока между просветов деревьев не показалась мусорная свалка. Настоящая мусорная свалка, с горами разлагающейся вонючей дряни, окруженная с одной стороны лесом, с другой- пустырем до самого горизонта, где серела и перемигивалась огнями полоска большого города. Пахло здесь соответствующие. До приюта часто долетали отголоски этого запаха, и Трафальгар часто задавался вопросом, почему для постройки храма и приюта при нем было выбрано именно такое «живописное» место. Ло опустился на траву, пытаясь отдышаться, а Мугивара, будто у него были резиновые легкие, отошел в сторону, а вернулся со жменей сорванных с земли листьев. - Меня научил Эйсу, - с довольной улыбкой сообщил он Трафальгару, облизывая листок, - Нужно послюнить и приложить на царапину. Ло не сразу сообразил, зачем Луффи рассказывает ему об этом, а когда понял, то вопреки слетевшему с его губ возмущению, Мугивара налепил обслюнявленный, сорванный на свалке подорожник на одну из царапин. - Не смей, Мугивара-я! – возопил Ло, но Монки Ди только успокаивающе похлопал его по щеке. - Не бойся, - дружелюбно поведал он, - это совсем не больно! Эйсу тоже меня так лечит, когда я разбиваю коленки. Возразить на это было нечего. Ло молча вытерпел процесс «лечения», сам не веря тому, что позволяет проделывать с собой настолько нелепые действия, и тупо уставился в спину Мугиваре, который, поправив то и дело съезжающую на глаза шляпу, принялся скатывать с кучу резиновые колеса, а потом, когда своеобразная пирамида из них была построена, от зажженной, найденной здесь же газеты, поджег ее. Ло в упор не видел ничего увлекательного. - Зачем ты привел меня сюда, Мугивара-я? – сухо поинтересовался он, в уме прикидывая, как будет возвращаться обратно. - У меня кончились спички, - беззаботно отозвался Мугивара, словно спички были той самой вещью, которая была предназначена именно для игр, - пришлось вернуться в приют, а на обратом пути оттуда, я увидел тебя, и ты показался мне очень грустным. У него была широкая улыбка и поразительно белые ровные, для его чумазой физиономии, зубы. А еще у него были блестящие добрые глаза, в которых было столько наивности и вместе с тем совершенно взрослой непоколебимой воли, что у Ло внутри что-то надломилось. Он опустил глаза на свои руки, усыпанные грязными листьями подорожника, и внутренне пообещал себе, что, когда он вырастет и станет настоящим доктором, этот долг Мугиваре он обязательно вернет. - И я хотел показать тебе это, - закончил Мугивара, а Ло поднял голову. Какое-то время не происходило ничего особенного, но потом резиновую «Пизанскую башню» авторства Монки Ди, охватило пламя, а едкий, тяжелый, как зимнее ватнее одеяло, которыми они укрывались в приюте в сильные морозы, запах паленой резины пыхнул Трафальгару в лицо. Трафальгар встал, зачарованный безобразным и одновременно прекрасным зрелищем. Черный дым от резинового костра, как чернильная клякса, несущийся в небо, глубокое и синее, какое бывает только в середине июля, был достаточно зрелищным и достаточно величественным, если так, конечно, можно сказать о пожаре на мусорной свалке. - Гир Секандо, - проговорил Мугивара, очевидно что-то воображая в своем уме. Это была странная и пугающая игра, как будто Мугивара хотел гореть, но не умел. Ло знал тех, кто умел гореть. Вот эти двое, старшие братья Мугивары, Эйс и Сабо – они умели. Есть просто такие люди, которые такие и есть – лидеры, ведущие за собой толпы, за факелом в своей руке. Ло же хотел быть другим: холодным, пусть и иногда дерзким. Он собирался вырасти острым, будто он – огромный меч, - и порубить всех своих врагов на части. В этом он был похож на Дофламинго. Ло скривился. А Луффи вовсе не собирался притворятся кем-то или строить из себя что-то. Он протягивал руку каждому и дружил со всеми. Как будто пытался растянуться и обхватить все подряд вещи, события и людей сразу. И его мир расширялся от одной его улыбки, и, наверное, в мире Мугивары было очень тепло. Но он совершенно точно не умел гореть. И, может, поэтому, убегал, прятался, здесь, на свалке, сжигая покрышки. Мугивара взял Ло за руку, когда они поравнялись. От костра было жарко, Трафальгар чувствовал, как горячо его лицу, по которому скатывались капли пота, а Мугивара стоящий рядом просто сиял. Его лицо освещали всполохи пламени, и в глазах отражались огненные языки. Черный столб вился над лесом. Было вопросом лишь времени, когда их найдут, и они оба получат хорошую взбучку. Ло задрал голову вверх, думая, что теперь он пахнет Мугиварой – этой паленой резиной, дымом и мусоркой, и от этого Ло стало почему-то радостно. Может быть, от жара костра слишком близко, может быть от жара чужой руки, но кожа его ладони пылала. Конечно, таким, как Монки Ди Луффи, не нужно гореть. Он зажигал огонь в людях.