Девять кругов ада

И сумрак леса захватил сознанье, И ангел пал, не в силах улететь. А чувства новые влились, как наказанье. Лишь одиночество навеки и терпеть. Прольется ж пусть огонь и лава На сердце боль — оно обязано гореть. Покуда жизнь, как девять кругов ада, Заставит душу, вспыхнув, умереть.

Драко. Я стою на балконе Астрономической башни и смотрю в небо. А что ещё остается делать? Только пялиться в эту звездную высь и умолять её избавить меня от чувств, эмоций и каких-либо проявлений себя самого — моих желаний и стремлений. Прыгнуть, что ли? Не поймут... Я же Малфой! Надо стоять перед обществом с высоко поднятой головой, не ударить в грязь лицом и, тем более, не показывать то, что творится на душе. Никто не должен знать, что происходит внутри меня. Так учили с детства. Но сейчас хочется совершенно не этого. Хочется, чтобы кто-нибудь обнял сзади, положил голову на плечо, погладил по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы, улыбнулся в ухо, прошептал нежную, ничего не значащую ерунду. Чтобы я понял, что не один, что кому-то нужен в этом мире. Я закрываю глаза, представляю руки, тепло и дыхание в районе шеи. Как же хорошо! Только каменные перила неприятно холодят пальцы, и осенний промозглый ветер поднимает полы мантии, пытаясь пролезть под одежду, проникнуть под кожу, охлаждая, вырывая из уюта моих грёз и видений. Я открываю глаза. Ночь. Накрапывает дождь. Ветер тормошит кроны деревьев в Запретном лесу, стволы гулко ухают, сопротивляясь, но клонятся верхушками в сторону озера. Рябь на воде похожа на чешую гигантской рыбы. Переливается в свете луны, блестит. Полнолуние. Хоть волком вой от тоски и одиночества. Слышно, как капли барабанят по стеклам — ветер превращает их в косой противный поток. В окнах почти нет света. Кое-где только виднеются оранжевые прямоугольники проемов. Наверно, кто-то никак не может наговориться после долгого расставания с друзьями. А мне вот не к кому идти. Да и не хочу. Крэбб и Гойл наверняка уже спят, объевшись до потери сознания на праздничном ужине. Блейз вряд ли вообще в подземельях — вероятней всего обжимается с кем-то в темных нишах замка. Паркинсон... Не будем о ней. Одна мысль вызывает дрожь и отвращение. Нда... Выбор небольшой: остаться здесь, просидеть одному на булыжниках пола или переместиться в слизеренскую спальню и слушать храп личных телохранителей? Уж лучше здесь! Филч все равно сюда не суется. Да и не будет он так рьяно прохаживаться по Хогу первого сентября. Все ученики спят или треплются, но, в любом случае, у себя в гостиных и спальнях. Ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову вылезать ночью на балкон Астрономической башни и глазеть на темное прохудившееся небо. Только психу...Так, диагноз поставлен. Я — псих. Отошел к стене под навес, вынул платок и флакончик, трансфигурировал их в большое теплое одеяло и небольшую баночку с плотными темными стенками, склонился над ней, прошептал заклинание. В баночке заплясали язычки небольшого огонька — греет хорошо, не обжигает. Тепло. Завернулся в одеяло, прислонился спиной к стене. Хотя бы не дует. Полез в карман мантии, достал бутылку дорогого красного вина и откупорил. — Ну что ж, Драко, с новым учебным годом! — делаю приличный глоток из горла. Тепло прокатилось волной от горла к желудку, медленно расползаясь по груди, животу, устремляясь к ногам. Как же хорошо! Можно вот так сидеть, смотреть на небо и не думать ни о чем хотя бы сегодня. Ни о Лорде и его гребаном задании, ни об отце, запертом в Азкабане, ни об исхудавшей, превратившейся словно в лист пергамента матери, ни о дурацкой школе, где надо будет ходить, нацепив на себя маску равнодушия, так свойственную всем Малфоям, ни о Поттере, вечно сующим нос, куда его не просят. Сам виноват. Пусть теперь со сломанным походит. Будет знать, как подслушивать чужие разговоры. Только здесь и только сейчас... ** Гарри. Я сижу на подоконнике, согнув ноги в коленях, и вглядываюсь в серую ночную мглу. До сих пор саднит нос в районе пазух. Видимо, этот хорёк всё же хорошенько приложил меня ботинком. Дать бы ему за это по его белобрысой физиономии кулаком — по скуле, чтоб уж точно синяк в пол лица остался. Чтоб неповадно было! А, впрочем... Я ведь сам нарвался, полез подслушивать в чужой вагон... Так, стоп. Убираем эти крамольные мысли из головы. Я ни в чем не виноват. Только он виноват! Замышляет что-то, прячется по углам как преступник, избегает прямых взглядов, врет — не краснеет, бьет в лицо... Нда... При воспоминании об этом, я невольно хмурюсь, отчего нос снова пронзает болевая искорка. Если не пройдет — придется обратиться к мадам Помфри, пусть осмотрит. Эээ, нет. Надо будет объяснять, почему был сломан нос. Ладно, как-нибудь сам. Если что — всегда есть Гермиона. Снял очки и положил на прикроватную тумбочку около себя. Сон не шел. Совсем. Размышляя одинокими ночами, проведенными на Тисовой улице этим летом, я думал о школе. Одна моя часть безумно жаждала снова здесь появиться, ходить по знакомым и таким любимым коридорам, увидеться с друзьями и беззаботно веселиться. Но, с другой стороны, снова буду, как белая ворона — «Мальчик-который-выжил», Избранный... Не хочу! Устал. Отстаньте все от меня! Пусть я буду обычным Гарри, без шрама на лбу и великой миссии в будущем. Не хочу я славы и всеобщего внимания! Когда я увидел друзей в Норе, всё как будто встало на свои места. Вот рядом Рон и Гермиона, Джинни, от которой веет теплом и радостью, неутомимые Фред и Джордж, миссис Уизли с нескончаемой материнской заботой. Так хорошо и комфортно, как в родном доме... А как в родном доме? У меня же его не было. Сначала домом казался Хогвардс, потом Нора. Затем, на какое-то время, я подумал, что домом может стать особняк Блэков на площади Гриммо. Там был Сириус. Там было хорошо. Но Сириуса больше нет. Нора — не мой дом. А Хогвардс... Не знаю. Что будет со мной потом? Когда, наконец, вся эта чехарда с Воландемортом закончится? Надеюсь, Рон всё же решится на какие-то действия по отношению к Гермионе. Невыносимо уже смотреть, как они сами же отворачиваются от чувств друг друга. У Джинни тоже кто-то есть. Я рад за нее. Хоть кто-то должен быть счастлив. А я так и буду один? Может, это моя судьба? Близкие мне умирают... Мама, папа, Сириус... Нет! Не думать об этом! Всё будет хорошо! Главное — сейчас я здесь. Начинается новый учебный год. Надо сосредоточиться на нем, на уроках. Не обращать внимания на глазеющих первокурсников, показывающих пальцами и перешептывающихся по углам, на пятикурсниц, посылающих совершенно непристойные взгляды в мою сторону, от которых я покрываюсь красными пятнами.Ненормальные фанатики, готовые вцепиться в полу моей мантии и разорвать ее на тысячу кусочков, так, на сувениры тоже не привносят радость в мою жизнь. Нет, это всё завтра. А сейчас... Здесь, вдали от чужих глаз, когда соседи по комнате уже забылись крепким сном и слышно лишь их размеренное дыхание, я могу быть собой. Не оглядываясь через плечо, не ища осуждающих глаз Гермионы и ухмылки Рона. Я могу запустить пальца в волосы, сжать непослушные пряди, потянуть их в стороны, не заботясь, какой беспорядок будет после этого на голове; дотронуться теплым лбом до холодного запотевшего стекла, почувствовать, как иголочки холода проскакиваю по лицу, опускаясь на грудь, руки, живот, вниз по всему телу. Вздрогнуть. И насладиться этими ощущениями, впитать их, почувствовать, что ещё живой, ещё могу. Растворится в серой ночи, слушая монотонные звуки капель по стеклу, и просто жить. Здесь. Сейчас. Только здесь и только сейчас...