Бляди. Право на надежду

Алек широким жестом окинул лениво перекатывающее волны море. – Снисходительное, – любовался он морем, не уставая каждый вечер подбирать ему разное настроение и ни разу не повторяясь. Забываясь, он то и дело зажимал трость подмышкой, но через пару шагов, припадая на ногу, вспоминал о ней, и тогда легкое разочарование скользило по его лицу. – Не могу привыкнуть, – Алек постучал тростью о парапет, обнимающий набережную. – Возраст, перелом заживает неторопливо. Мимо текла яркая туристическая река. Мишель привык к этим вечерним прогулкам с Алеком, когда тот, устроившись на берегу, рассматривал людей. Подмечая типажи, жесты, ситуации. – Люди, Мишель, неисчерпаемый источник вдохновения. В тебе может вызреть целая история, неожиданно и ниоткуда, как будто вдруг нашелся единственный ключ для запертого внутри. Этим ключом может быть что угодно. Вон та бурная, но безобидная компания немецких подростков и шустрые шныряющие вокруг французы. Или вот этот пожилой испанец, ругающий свою маленькую внучку. – Эти? – Мишель кивнул на пару, сидящую недалеко в летнем кафе. Он наметанным взглядом давно вычленил их из общей толпы. Парень, красивый, разомлевший от жары, картинно тянул освежающий напиток. Он органично вписывался в вечернюю набережную, словно одна из крикливых чаек. Его спутник был полной противоположностью. Скованные движения, напряженная линия плеч, желание сесть спиной к толпе. Эта инородность привлекала к нему внимание, заставляя того нервничать еще больше. Мишелю стало все сразу ясно. Парень альфонс, а мужчина первый раз позволил себе вынести за пределы собственных стен свое увлечение. – Эти… – поморщился Алек. – Проституцию можно объяснить, понять, принять. Это работа… Но паразитизм? Понимаешь, Мишель, они не просто присасываются к твоему кошельку, что было бы честнее, они присасываются еще и к душе. И чем глубже запустили свои жвала в душу, тем больше отсосали денег. Поэтому выкручиваются, пытаясь влезть как можно глубже. Брак рода человеческого. Мишель застыл с полуулыбкой на лице. Он не мог позволить себе ни единой эмоции, зная, что Алек моментально считывает душевное волнение по мимике. Медленно-медленно, сантиметр за сантиметром отползал его взгляд от той самой пары, цепляясь за незначительные детали. За спинку соседнего стула, за пепельницу на столе, за яркий зонтик соседнего столика, постепенно оставляя место внезапной казни. Тихо-тихо, как смертник, которого забыли добить. – За удовольствие обладания красивым телом нужно платить, – Мишель постарался, чтобы голос все так же звучал чуть лениво и ровно. – Я не спорю. Согласен, хочешь – плати. Но чем, Мишель? – Алек в волнении перешел на английский. – Сожженными нервами, душой? Неужели ты не понимаешь, что самая сильная, самая беззащитная это не первая любовь, когда у тебя впереди все. Это любовь на излете жизни, когда все уже позади? Когда ты уже бит и знаешь реальную цену всему. И когда в твоей жизни случается паразит, то ты ослеплен своей отдачей настолько, что готов закрывать глаза на многое, а после от тебя остается лишь тонкая оболочка, наполненная пустотой. Не жалко денег… Денег как раз не жалко, если бы можно было откупиться от такого финала… – Ты говоришь о себе? – Мишель даже тела своего не чувствовал, иглы слов Алека словно лидокаином обкололи его с ног до головы. – Я же писатель, Мишель. Я вижу. Я стараюсь понять, запомнить. И жизнь щедро делится со мной такими историями. Тем более в нашей среде… Почти все у всех на глазах. Ты еще молод. Еще полон сладкой иллюзией бесконечности, – Алек резко отвернулся к морю, вглядываясь в его непостоянство. – Извини меня, что-то я себя разбередил, хочется побыть одному. Подхватив трость, он тяжело зашагал в сторону дома, оставив препарированного Мишеля одного на набережной. Наркоз неожиданности, охвативший тело, начал отходить, а вскрытое нутро так и осталось раскуроченным *** – Сигарету раскуришь? – Стас потянулся за пепельницей, хотя совсем не хотелось курить, но молчание, придавившее его к постели, становилось невыносимым. Сергей поднялся, кинул пачку на смятую простынь и вышел из комнаты. Стас закрыл глаза, переживая эту ментальную пощечину. Непослушными пальцами выбил белый столбик из пачки и глубоко затянулся. В душе зашумела вода, потом на кухне звякнули чашки и тихонько заскулил чайник. Стас знал, что в чайнике воды ровно на две чашки. Знал, что Сергей достал пачку с неровно оборванным краем, рассыпав по пути несколько крупинок чая, смахнул их в раковину и обтер руки о полотенце. Потом он сцедит плохо заваренный чай, зальет сверху все холодным молоком, превращая и так не удачный напиток в полную бурду, и плюхнет сверху еще пару ложек сахара. Уткнется в телефон и будет ждать, пока Стас, собравшись, уйдет. Желательно молча. Любая попытка разговора оборвется его раздраженным: – Не начинай. Не сломить эту стену. Стас неторопливо раздавил окурок в пепельнице и закрыл глаза. Бессмысленное ожидание тепла, своего рода ритуал: «Сделай же шаг, один маленький шаг! Позови меня. Я хочу пить с тобой твою бурду как самый дорогой чай!» На кухне хлопнула дверца холодильника и установилась гнетущая тишина. Сергей сосредоточенно, чуть ссутулившись, смотрел в телефон – брови нахмурены, шея почти деревянная от напряжения. Стас постоял на пороге кухни и отступил в прихожую. Сколько раз он обещал себе не переступать порог этого дома? Дома, который перестал быть его. Ошибки и плата. Когда-то давно его тут любили. Стас варил кофе, Сергей раскуривал ему сигарету, ни на минуту не выпуская из поля зрения. Его пальцы все время тянулись к телу Стаса, прикасаясь в самых интимных зонах, то обрисовывая линию паха, то гладя кляксу родимого пятна, которая стекала с округлой ягодицы в ложбинку. Стаса это раздражало. Он огрызался, отшвыривал беспокойные руки. Рычал что-то, вмешивая сюда неаккуратно разодранную упаковку продуктов, и зачерствевший хлеб, не убранный после обеда, и тарелку с одной долькой помидора, втиснутую в холодильник из-за нежелания мыть посуду. Когда-то… Ему казалось, что Сергей временная, незначительная фигура на поле его жизни. Пешка. Казалось, что Сергей не особо вписывается в его полубогемную жизнь. Он слишком прост и толстокож для «высоких чувств», и Стас искал. Искал остроты в ярких коротких романах, метался, жил, даже страдал рядом с этим тихим молчаливым болотцем. Стас так привык к этому молчанию, что обнаглел, практически перестав скрывать происходящее. Он где-то краем сознания заметил, что Сергей изменился, перестал желать близости, перестал звонить, интересуясь делами в течение дня, равнодушно встречал его, когда Стас приходил домой за полночь. А потом буднично, в один из вечеров, когда Стас остался дома, попросил уйти. Собрать вещи и свалить. Стас сигнальной ракетой взвился к потолку, устроил грандиозный скандал, кричал что-то о черствости и непонимании, выкручивался и выгораживал себя, когда Сергей, словно гвоздики, вбивал в него факты измен. А высказавшись, ушел на кухню, пить свою бурду. Стас бесновался, но Сергей обрубил: – Замолчи. Не начинай. Я все тебе сказал. Стас тогда на эмоциях юлой крутился по квартире, без разбора стряхивая в сумки свои вещи, нарочно сметая на пол другие, попавшиеся под руку, чтобы оставить этого чурбана посреди развалин. Чтобы он понял, почувствовал, какую утрату понес. Чтобы каждая клетка его толстой шкуры прониклась осознанием трагедии. Первое время Стас был переполнен свалившейся свободой, тем, что можно все. Абсолютно. Без малейшего угрызения совести. Он рухнул в этот головокружительный калейдоскоп, в жизнь без рамок. Отмахнулся от Мишеля, который попытался удержать его, потерявшего поводья. А потом споткнулся. О пустоту. О похмельное одинокое утро. О пренебрежение в голосе очередного любовника. О количество пустышек вместо людей. Он лихорадочно стал дергаться от человека к человеку в поисках тепла, понимания. Но его, словно бездомную кошку, дарили мимолетной лаской и шли дальше, тут же забывая. Никто не принимал всерьез его блудливую душу. А потом он увидел, как Сергей в клубе тепло улыбается совершенно чужому парню. Кивает в такт разговору и прикасается. Стаса будто ударили куда-то в грудину. Стало больно до всхрипа. Захотелось подойти, взять за руку и уйти в прошлое, перечеркнуть, вытравить все то, что натворил. Болотце-то было гаванью… Но возврата не было. Стас влез в постель Сергея, а наутро тот, дернув плечом на предложение попробовать заново, выставил его из квартиры. Раз и навсегда припечатав на спину приговор: – Никогда. Ты блядь на одну ночь. Стас вдруг понял, прочувствовал, всем хребтом, всей своей вычерпанной до дна душой, что любит. Всегда любил, неумело, забивая эфир такой чушью, что сам себя не расслышал. Мишель только цинично хмыкнул на его признание, подвел итог, словно обрезал. – Теперь ты ему не нужен. Стас всерьез решил обидеться. Как же, друг! Поддержка! Но Мишель пресек попытки манипуляции, притянул его к себе и пробурчал в макушку: – Сам же виноват, и все ты понимаешь. Хватит. *** – Где мой кедди? – Прошу прощения, небольшая накладка, я сейчас все исправлю, – администратор просто лучилась профессиональной доброжелательностью, скрывающей брезгливость. Она скользнула к боковому выходу и уже совершенно другим тоном, переполненным раздражением, рявкнула: – Где ты там возишься? К ней подошла девушка, нервно дергая боковую молнию на ярком комбинезоне, которая все никак не хотела двигаться с места. – Извините. Одну минуту. – Давай сюда, – молния вжикнула.– Играть будет одна из потаскушек, так что не лезь с разговорами, молча тащишь сумку и воду. Понятно? Думаю, много времени мальчик на поле не проведет, он тут не для этого бывает. Таша, кивнув, подхватила тяжелую сумку и направилась к выходу, досадуя, что согласилась подменить подругу. Тут атмосфера гадючьей норы. На нее за последние полчаса не накричал только ленивый. Возле гольф-машины ее уже ждал парень, который, засунув руки в карманы, раскачивался с пятки на носок и обратно. Таша притормозила, ее невольно царапнула вот эта до боли знакомая привычка. Парень обернулся. – Денис? – Таша невольно разулыбалась ему, но улыбка тут же сползла, затопленная недоумением. – Что ты тут делаешь? Ты же тут… работаешь, да? – почти умоляюще спросила девушка, вглядываясь в лицо Дениса. – Это ваш кедди, – на плечо Таши отпустилась рука, подталкивая ее к Денису. – Извините за задержку, она новенькая. Таша уперлась и подалась назад: – Нет. Не может быть, – шепотом уговаривала она Дениса. Но его виноватый взгляд, изломанная мимика лица, его нервно взметнувшиеся к ней руки говорили о другом. – Денис? – надеялась она на то, что сейчас ее парень расхохочется и объяснит эту нелепость. – Таш… – хрипло выдохнул наконец он. – Что ТЫ тут делаешь? – звонко вырвалось у нее. – Это просто… увлечение, – прозвучало неубедительно объяснение. – Увлечение? Поэтому тебя назвали шлюшкой? – Кто? – парень зло прищурился. Таша молча качнула головой в сторону застывшей столбом администратора. Денис зашипел: – Я жду объяснений. – Просто недоразумение, – бледно отсвечивала та. – Меня не так поняли. – Пошли отсюда, – Денис сдернул с плеча Таши ремень сумки и, вцепившись в ее запястье, потащил с поля. – Счет за игру выставить одному из ваших... хм… друзей? – долбанул его в спину заряд сарказма. Таша, захлебнувшись воздухом, забилась, пытаясь вырваться из захвата. – Я тебе все объясню, – процедил Денис, прижимая к себе девушку. Он крутил стаканчик кофе, так и забыв сделать из него хоть один глоток. – Как же так? – наконец раздался тихий голос Ташки. – Прости меня, – он не поднимал глаза, тщательно изучая столешницу. Можно было бы соврать, выкрутиться… да можно было… Но это же Ташка. И он просто устал врать. Он не поднял глаза и тогда, когда на стол легла купюра и девушка молча ушла. Вернувшись домой, Денис клубком боли свернулся на диване, отчаянно желая впасть в анабиоз. *** Мишель пристроился около барной стойки на кухне Алека, тот крупно рубил овощи. Он позвонил Мишелю с утра. Смешав извинения с колкой смешливой самоиронией, пригласил Мишеля открыть бутылку хорошего вина, пообещал сверкнуть кулинарным талантом. Кулинарный талант был явным преувеличением, и Мишель улыбался, глядя, как Алек неловко пытается компенсировать свой побег. Мишель вытащил из чашки оливку, за что тут же схлопотал по руке. – Не перебивай аппетит и вообще… – махнул лопаточкой, которой перемешивал какой-то соус, Алек. – Что вообще? – Не додумал, – покаялся Алек. Мишель смотрел на улыбчивый рот, на лучики морщинок, расходящиеся в уголках глаз, на слишком большой любопытный нос, и тепло волной поднималось где-то внутри. Хотелось перехватить эту дирижирующую в такт словам руку и притянуть к себе. Разгладить складки, перечеркнувшие высокий лоб. Узнать, как целует этот рот, всегда ли такой острый этот язык. – Ты на меня странно смотришь, – Алек, словно отгораживаясь от Мишеля, выстроил на столе баррикаду из чашек и баночек специй. – Еще чуть-чуть, и я решу, что тебя привлекли мои почти святые мощи. Мишель встал и подошел к нему: – Только не думай. Ни о чем, – он притянул к себе напряженное тело и мягко зафиксировал шею, наклонился, пробуя в поцелуе вкус Алека. Алек дрогнул, попытался отстраниться, но Мишель еще плотнее прижал его к себе и мягко потерся об упрямо сомкнувшиеся губы. Дождался выдоха и почувствовал, как тело становится покорным, губы мягко открываются, разрешая. Поцелуй, плавно набирая обороты, топил Мишеля в нежности, захотелось подхватить это легкое тело и обнять сразу всего. Мишель неторопливо, балуя себя ощущениями, изучал ладонями узкую спину, пробовал на вкус острые скулы, обводил россыпь родинок на левом плече. Алек как-то надорванно отвечал на незатейливую ласку. Так, словно сорвался с края обрыва и нырнул с головой в непроверенные глубины. Мишель потянул его в комнату: – Не хочу, чтобы первый раз был дурацким и спонтанным. Алек почти отчаянно смотрел на Мишеля. – Молчи, – качнул головой Мишель.– Я уже чувствую, что ты готов нагородить между нами. Не надо. Алек почти все время держал глаза закрытыми, и только когда Мишель остановился, почувствовав, что Алек на грани, тот удивленно посмотрел на Мишеля. – Не закрывай, – попросил Мишель. Он и сам не мог оторваться от этого переполненного эмоциями, потемневшего взгляда, и когда взгляд расфокусировался, бедра, дрогнув, подбросили Алека в последнем толчке удовольствия. Мишель уткнулся в шею, вдыхая терпкий запах секса. Алек рассеянно погладил его по спине. – Извини. Я сейчас отдышусь и помогу тебе. Он покрывал легкими поцелуями грудь, живот Мишеля, гладил торопливыми смазанными движениями тело, словно боялся не успеть. Потом, спустившись вниз, уткнулся в пах носом и тяжело выдохнул. Мишель молчал, понимая, что Алек до сих пор не уступил ему и сейчас решал для себя какие-то сложные внутренние задачки. Когда губы Алека все же припечатали легким поцелуем уздечку, Мишель запустил пальцы в чуть влажные волосы на его затылке и, перебирая их, подсказал ему нужный ритм. Мишель стоял у станка, сердце загнанным зайцем металось под ребрами. Первая позиция. Руки мягко, осанка, поворот головы. Волна вперед, в сторону, вверх. Сердце успокаивалось, тело требовало большего. Рано! Держать руки, движение плавно. Вперед, в сторону, вверх. Перегибы в сторону, назад. Махи. Батман. Большой батман. Бросок. И раз… Локоть тянуть! Стою – два. Раз – пуанте. Два – голова. Корпус менять. И пуанте пассе партер. Поворот закрыл. Раз – бросок. Два – плие. И раз – тандю. Бросок. Большой бросок. Фраппе. Тянуть носок. Тянуть стопу. Полупальцы. Пятка. Высокие полупальцы. Захлест. Выпрыгнул. Тянуть стопу тщательней! Растяжка на полу. Мышцы захватывает крапивной болью. Растереть и снова. Держать шпагат десять минут. Смена ноги. Пот обливал тело, насквозь пропитывая одежду. Мишель улыбался, глядя в зеркало на запавшее от непривычной нагрузки лицо с посветлевшим счастливым взглядом. Сердце стучит мощно, размеренно и уверенно. Живой. – Браво! – у входа стоял Алек. – Извини, что вломился. – Дай мне еще полчаса, и я буду весь твой. *** Давит! Давит! Дышать! Стас выпал из сна и забился под лежащим на нем телом. Скинув его с себя, он сел на сбитой, перекрученной постели и обвел взглядом комнату. Пить! Пересохшие, стянутые болезненной пленкой губы сразу же потрескались, стоило Стасу чуть разомкнуть рот. «Что это? Где я? Что случилось? Почему мне так плохо?» Он уже более осмысленным взглядом обвел помещение. Рядом с ним, уткнувшись лицом в подушку, спал Арамчик, на кресле вытянулся еще один из их компании. «Как я сюда попал? Ничего не помню». Стас тихонько сполз с кровати, поморщился от красноречивой боли, которая не оставила даже крохи сомнений в том, что здесь происходило. «Как я умудрился поехать с этой швалью?» В голове было абсолютно пусто. Стас помнил, что сорвался в клуб с мыслью затереть осадок очередной встречи с Сергеем, но что случилось там? Он разыскал свои вещи, раскиданные по углам. Сдерживая стон, влез в пропахшие какой-то дрянью джинсы и рубашку. Прошелся по квартире, обнаружил еще двух человек, спящих в другой комнате. С кривой ухмылкой поздравил себя с очередной ступенью вниз. Вернувшись в комнату, нашел свой телефон на полу, разбитый вдребезги. Надо позвонить, вызвать такси и валить отсюда, пока эти ублюдки не пришли в себя и не потребовали вторую часть увеселительной программы. Он отыскал чей-то телефон и, вызвонив такси, решил поковыряться в меню, надеясь, что происходящее не снимали. Снимали. Стас поморщился, глядя на самого себя, с абсолютно пустым невменяемым взглядом, безвольной куклой лежащего на кровати и никак не реагирующего на смену партнеров. «Твою мать…» – скрутился в горле комок отвращения. «Нет. Нет. Нет» – скулило внутри вслед за меняющимися кадрами. Он отключил телефон, и его скорчило спазмом рвоты. Пена желчи обжигала горло. Стас, вытирая слезы и сопли, попытался заткнуть рвущийся наружу вой. Он отполз в ванную и, открыв холодную воду, сунул туда голову. Отрезвило. «Надо собрать все телефоны, иначе уже сегодня вечером все будут знать, как я тут развлекался в компании четверых». Долго искать телефоны не пришлось. Его снимали, со всех ракурсов, со всех сторон, засовывая камеры чуть ли не в задницу. Стас рассовал их по карманам и тихо вышел дожидаться такси внизу. – Миш, – Стас еле сдерживался, чтобы не заскулить в трубку, – Миш, можно я прилечу к тебе? – Что случилось? – Мишель нахмурился, услышав звенящий от напряжения голос. – Потом все. Хорошо? – Хорошо. Может быть, ты Дэна зацепишь? *** Майорка встретила солнцем, которое тут же шлепало печать прибытия по темечку невероятной жарой. – Какие-то вы серые, – поделился впечатлением Мишель, перехватывая вещи у Стаса и толкая его к машине. – Денис, садись вперед. Ты же в первый раз? Машина сонно ползла по городу, неторопливо замирала, пропуская пешеходов, которые не заморачивались дорожными разметками и знаками. Денис любопытно крутил головой, то и дело порываясь что-то сказать Мишелю, но тут же отвлекался. Стас, откинув голову на сиденье и закрыв глаза, подставил свое лицо ветру. Ветер растрепал его волосы, тут же уложив их в извечную прическу туриста, ласково погладил напряженный лоб, обмахнул теплым движением запавшие глаза и нежно поцеловал в губы. Стас выдохнул, ощущая, как накопленная внутри грязь скукоживается и подсыхает коркой под целительным ветром Испании. – Алек, это мои друзья, – представил Мишель замявшихся парней мужчине, который встретил их на пороге дома. – Денис и Стас. – Очень приятно. Вам срочно нужно немного сангрии и много моря, – улыбался тот в ответ, пожимая руки. – Я принесу на террасу, да, Мишель? – заметный акцент ласково округлял слова, наполнял их приятным рокотом, скрадывая первую неловкость встречи. – Прикольный дядька, – вынес вердикт Денис и тут же, перегнувшись через перила, погладил ствол пальмы. – Ааааа! Пальма! Я первый раз трогаю живую пальму! – поведал он с восторгом расхохотавшемуся Мишелю. – Это твой новый папик? Почему ты не сказал? Мы думали, ты тут медитацией занимаешься, а ты в полный рост обрабатываешь какого-то чела. Слушай, а кто это так трещит, аж уши закладывает? – Цикады. И Алек не… Звук разбившегося стекла просто идеально вписался в навязчивый треск цикад, парни разом оглянулись и посмотрели на Алека, который застыл на пороге и, опустив руки, смотрел, как из разбитого кувшина вытекает сангрия. Мишель, на минуту захлебнувшись, кинулся к нему. Но тот молча выставил вперед ладони, и Мишель споткнулся об этот оградительный жест. Глядя на перевернутое лицо Алека, сбивчиво заговорил: – Нет! Нет! Нет! Это совсем не то… Это ошибка. Алек покачал головой, прервав Мишеля: – Не надо. Прошу прощения за неловкость. Некоторые новости оказались просто… сногсшибательными. Извините меня. Мишель изваянием стоял посреди гостиной и смотрел, как Алек деревянной походкой уходит из его дома. – О, Господи… – Стас подошел к Мишелю. – Это твой… друг? Мишель подошел к креслу, рухнул в него и запустил пальцы в волосы, с силой сжав виски. – Миш, – жалко пискнул Денис. – Миш, я идиот. Мишель слабо махнул рукой: – Я сам виноват. Надо было рассказать Алеку, кто я есть.