Голодные Игры: Одуванчик

      Сегодня день Жатвы.       Мамино платье, наконец, дождалось особого случая, чтобы быть надетым.       Я заплела волосы в обычную косу, как носит мама. В последние несколько дней она не вставала с постели. Макс сказал, что если она не будет сильно волноваться, то этого больше не повториться.       «Она должна смириться» - подумала я.       Мама и папа, казалось, постарели лет на пятнадцать. Было жалко их, но мы, ни чем не могли помочь. Мы не могли помочь никому из людей, которые привели своих детей на смерть.       Дети людей, которые станут трибутами, умрут, как герои. Но никто не будет возводить им почести. Их привезут сюда, в почти самый дальний дистрикт Панема, в деревянном ящике, наскоро сколоченном из гниющих досок, и выбросят родственникам, словно мешок с мусором.       Платье было словно сшито, как по мне. Я поглаживала грубоватую ткань и пыталась угадать, что чувствовала мама, когда вызвалась трибутом вместо Прим.       Я вышла из дому и стала ждать родителей. Неожиданно Макс подошел сзади и взял меня за руку. Его ладонь была теплой и потной. Я словно переместилась в прошлое, когда мы были маленькими, и я водила его за ручку. Сбоку возник Коллин и обнял меня за плечи. Он был вместе с Хеймитчем и Эффи. Она переборола себя и оделась при полном параде. Ей, как раньше, было поручено вести Жатву. Из дома вышли мама с папой. Мы двинулись в путь. Макс все ёще держал мою руку, а Коллин обнимал плечи. Так мы и шли втроем – дети трибутов, сумевших выжить.       Идентификацию нам удалось пройти лишь последними, поэтому мы ждали начала церемонии в «хвосте». Я совершенно не волновалась.       Появилась Эффи и поприветствовала собравшихся. Она сказала, что перед началом Жатвы мы должны посмотреть обращение президента.       На огромном экране появился герб Панема и вновь появился Греднобари. Он рассказал про тяжелую ситуацию в стране и завел разговор про Игры. Мелеагр объявил, что в этом году у трибутов не будет менторов.       - Эти Игры должны стать запоминающимися, поэтому я внес некоторые корректировки в правила. Собрав информацию о населении дистриктов, мною было принято решение, что в этом году трибутами станут дети и внуки бывших победителей.       Говорил он это спокойным и бесцветным голосом, словно перечислял то, чем завтракал сегодня утром.       Наступило молчание. Оно давило со всех сторон, плотно сжимая свое кольцо с каждой секундой.       Нависшую тишину расколол чудовищный вопль боли, стремительно пролетевший над городской площадью.       Я вышла из оцепления и поняла, что на меня смотрят сотни глаз. Эффи мельком взглянула на Коллина, который стал белым, как полотно. Я боялась посмотреть на маму и папу. Вынесли чаши, в которых были бумажки с нашими именами. В одной лежало две, а в другой – всего одна. Моя.       - Девочки вперед, - пропищала Эффи.       Она опустила руку в чашу и попыталась достать одну-единственную бумажку. Она прыгала по стеклянным стенкам и металась, словно раненный зверь. Казалось, сама судьба не хотела, чтобы я стала трибутом.       Наконец, она ее поймала. Я опустила голову и закрыла глаза. Казалось, что было слышно, как хрустит разворачиваемая бумага.       - Александра Мелларк!       Я открыла глаза, подняла голову и направилась к сцене, словно к эшафоту. Передо мной толпа расступалась, и я все ближе приближалась к цели. Многие из них не знали меня, да и я не знала никого из них. Я шла, не оглядываясь. Задавив в зародыше желание заплакать, с невозмутимым выражением лица поднялась на сцену. Я окинула взглядом толпу и вздохнула. Вот она какая – неизбежность.       Коллин пристально смотрел на меня отсутствующим взглядом. Макс выглядел жалко. Было видно, что он безумно боится. Эффи вытащила бумажку из второй чаши и трясущимися руками кое-как открыла её. Прочитав про себя имя, она выдохнула, но трястись не перестала.       - Максвелл Мелларк!       Я поняла, почему она так трясется.       Коллин мог выкинуть все, что угодно. Например, вызваться добровольцем.       Но этого не произошло. Макс направился к сцене. На полпути он не выдержал и оглянулся. Как я и предполагала, стало только хуже. Он поднялся и посмотрел мне в глаза. В его глазах отчетливо читалось только одно чувство. Отчаяние.       Эффи спросила, хотим ли мы что-нибудь сказать. Макс не ответил, а я, соглашаясь, кивнула и подошла к микрофону.       Каким-то непостижимым образом, сохранив в голосе твердость и уверенность, я произнесла:       - Прощайте.       Я сложила на левой руке знак из трех пальцев, поцеловала его и подняла вверх. В ответ мне поднимались руки и этим жестом.       После этого двери позади меня открылись, и мы, сопровождаемые миротворцем, скрылись в Доме Правосудия.