Бездна

Утром они ушли друг от друга стремительно, оттолкнувшись от мятой, пропитанной объятиями постели, чтобы прийти в себя и стать снова друзьями. Воды архаичного морского таинства схлынули перед дланью летнего дня - Аомине метался на тренировке, спотыкался и падал, падал, падал. В самую гущу солнца, в узкую полоску прошедшей ночи. Ни голос тренера, ни окрик товарищей не помогали, лишь снова покалывало ладони. Дайки хотел взять её, выебать по обоюдному согласию, и забыть. Но так с друзьями не поступают. Потому что другу, которого ты чуть не изнасиловал взглядом и объятиями прошлой ночью, очень тяжело смотреть в глаза. Да, Аомине проще было молча соглашаться со всеми её нравоучениями - что он и делал. И не смотрел на неё. И не кричал. И не отнекивался. И его голос раздраженным сверлом не крошил тишину. Дайки кивал головой, н е с м о т р я , и уходил. Дайки хотел, чтобы она осталась. Это было в его власти: не молчать, говорить нужные вещи и ждать её решения. Неизвестно - хотела ли Момои остаться? Такой простой глагол - остаться. Простое действие с гарантией на вечность - он бы провел в одиноком ожидании весь свой век, века последующие, чтобы услышать её ответ. А "осталось" вульгарное - не уходи. И эти слова стекали грязью, били его жгутами по спине. Дайки хотел, но ничего не делал. Слова не произносились. Он отмазывался мыслями - Сацуки не глупая, поймет, сама придет, скажет какой он тупой. С этим в качестве исключения Дайки согласится и ухмыльнется. Но баскетбольный мяч летел ему в лицо, орал бешено обычно сдержанный тренер и солнце адово пекло, отчего запах моря - солёный, йодированный, - вползал в него и пек носоглотку. Ему хотелось просто остановить сраное время. Всё. Несколько часов без суеты и лишней шумихи в мыслях. Поэтому Аомине сбежал на третьем перерыве в небольшой заброшенный храм, где продрых оставшуюся часть тренировки. Вечером он столкнулся с тренером в небольшом круглосуточном киоске, в котором Аомине покупал себе сладости. Вообще, он их не особо любил - блевать его тянуло от них. Но Момои советовала ему попробовать мороженое со вкусом какао и корицы - поэтому почему бы не попробовать. Её всегда тянуло на какую-то кондитерскую дурь. А его тянет на неё. Тренера кинула жена. По мнению Дайки, он был мужик ничего так. И внешностью. И привычками. И зарабатывал отлично. Наставник лишь устало пробурчал выговор, и к гостинице они пошли вместе. В молчании. По сути, Аомине тоже сейчас кинул Момои. Обнял, как не прикасаются просто к другу. Обнял глубже интимного, закрыл в себе её и съебал, как идиот. А отчего ушел? От того, как его накрыло рядом с нею. Как мозг взорвался миллионом плотских и духовных желаний, переплетая непотребное с высоким. Что заставило его даже не глядеть на Момои весь день, потому что из-за простого друга такие эмоции испытываешь крайне редко. - Где твоя футболка? Простудишься. Потерял, дурень? - Аомине скривил гримасу и извинился перед тренером. Пусть поворчит хоть на него. А футболка лежала в его номере - Дайки казалось, что жара переплавила все его внутренности в один ком, отчего лишняя ткань на теле раздражала. - Не теряй ничего, Аомине. Потерянное заменить нельзя. Тренер, буркнув это, побрел в сторону лестницы - его номер находился на втором этаже. А мороженое таяло в коробочке. Как и мозги Аомине. Прежде чем уйти к себе, он постучал по двери номера Момои. Наверняка, легла спать. Вымотанная и запутавшаяся. И намазалась своим детским кремом, чей немного приятный ему запах разнесся по всей комнате. Но. Все в мире принадлежит высшей древней воле. Поэтому Аомине не удивился, что его дверь не заперта. Внутри сплавленные органы радостно заворочались,пакет с мороженым хотелось отфутболить куда подальше. Но. Но. Но. В его комнате слышно было чье-то громкое судорожное дыхание. Неровное. Со стонами. Одно. Дыхание. И навек на его веках, на его роговице глаз, на сознании отпечаталась Момои в его футболке, ласкающая себя пальцами меж бедер на его футоне. Слабый запах детского крема. Сацуки, заметившая его и замершая. Дайки, которого знание бьет, втекает в него, как героин по венам.