Бездна

Они целовались взапой: прежде согревались в объятиях друг друга, а после робко заглядывали в глаза - и Момои рассыпалась на кусочки, когда Аомине нетерпеливо собирал её волосы в неаккуратный пучок на затылке. Чтобы не мешались. Иногда он горячо порывисто прижимался губами к её лбу, притягивал крепко к себе так, что она чувствовала себя в коконе теплого искристого света; она была на своем месте, рядом со своим человеком - и чувствовала себя завершенным чудесным созданием. Они целовались везде: на школьной крыше под жаркими палящими лучами солнца, украдкой в библиотеке, в комнатах друг друга. Даже когда Момои пыталась вбить в голову Дайки знания по истории Японии, математике, физике, химии, от которых жутко хотелось спать. И Аомине лениво, с оттяжечкой зевал, щурил глаза ехидно и сгребал в нежные объятия ругающуюся Сацуки. Она быстро прекращала ворчать о том, что он завалит экзамен, и обнимала его, отчего Дайки всем своим существом ощущал, как внутри все пробирает неведомый ток, заставляющий мозг отключиться. Простые объятия уже были для них сакральным актом - Дайки и Момои накрывало море, поглощало, растворяло в своих водах. И было спокойно на душе - ибо друг для друга они - это пристанище и дом. Любовь сидела рядом с ними - в них - и они молчаливо говорили ей трепетное "спасибо". Они целовались, обнимались, ругались, спорили, смеялись и смешили друг друга, гуляли, мечтали, советовались, изменялись к лучшему, проходили через трудности вместе, просили прощения, обижались, мирились и, конечно же, молчали. Тишина между ними была взаимная: Момои и Дайки привыкли молчать с детства, понимать всё без слов и жестов. Они были рука об руку - и отказываться от этого не хотели никогда. Дайки думал об академии полицейских на Хоккайдо и колледже Момои в Токио. Они друг друга ждали всегда - пока подружились, пока сознались в своих чувствах, пока стали одним глубоким морем. Смогут ли они подождать ещё? Несколько лет? Сможет ли он обречь на это расстояние и редкие встречи? Мысли шли своим чередом, выстраивались в определённые логические цепочки и жгли обидными, разочарованными перспективами. Не выветрятся ли их чувства друг к другу? Внизу, на первом этаже дома хлопнула дверь - но Аомине не шелохнулся, потому что Сацуки знала, как лень ему спускаться и встречать гостей. Было душно. Кондиционер работал плохо. На улице воздух наверняка был вязким, горьким от пыли, жары, дрожало масляными всполохами облаков небо - тёмное, низкое в преддверии ливня. Семнадцать секунд у неё занимает поставить принесенную еду в холодильник. Десять секунд уходит на раздумья, какой напиток захватить с собой. Ещё десять на складывание на поднос тарелки с фруктами, кувшина с холодным чаем и стаканами. Пара секунд - пять от силы - чтобы отправить его маме смс о том, что ее единственный сын накормлен и жив-здоров. Это была детская и глупая привычка его матери и Момои. Но это стало маленькой традицией для них, и Аомине не мог воспротивиться. Четырнадцать секунд - поднимается по лестнице, спешит, старается ничего не пролить. Вскрик. Значит, чуть не перевернула кувшин с чаем. Две секунды, чтобы дойти до его двери, отворить её и разорвать внутри него всё от удовольствия видеть её. - Дай-чан, - она улыбается и ставит поднос на низкий столик, - ты чего шторы закрыл? Темно же. Полумрак давал ощущение прохлады. Будто время замораживалось, и тот момент, когда нужно будет говорить с Момои о их будущем, казался далеким и ненужным. - Я возьму у тебя майку, а то я на свою немного пролила чая, - она наклоняется, роется в выдвижных ящиках шкафа, и ему хочется провести пальцами по внешней стороне коленок настолько нежно, чтобы Сацуки затрепетала и шепотом охнула, - ни черта не вижу, ладно, возьму эту. Отвернись. Она не следит, отвернулся он или нет. А Дайки распирает смех сначала, а потом он вспоминает, что делала Момои именно в этой одежде в том тренировочном лагере, в том отеле, в его номере. И в горле пересыхает, и становится слишком тихо и слишком возбужденно. Потому что Сацуки натягивает его чёрную майку с номером. И когда понимает, что взяла, то порывается снять, но её заключают в объятия, перемещают на кровать и нависают над нею. Её волосы разметались по покрывалу. Дайки надеялся, что не придавил их случайно пальцами - хотя Момои уже шипела бы от боли. Сейчас она замерла, дышит тихо и часто моргает. Всё лицо заходится румянцем - у неё даже краснеет кончик носа, оттенки смущения катятся вниз по шее - она ворочается под ним, но не отталкивает. На коже Момои легко расцветали синяки, темными черничными ягодами, поэтому она ненавидела тяжесть и боль - но через секунд шестьдесят он оставит тяжелые следы своих грубых поцелуев на её бедрах и животе. Ему нравится смотреть на неё, ощущать её заботу о себе - он нуждается в этом, и ласки от других женщин не примет. Кроме неё. На Сацуки сконцентрировано все его мироощущение - Дайки сгибает левую руку в локте, опирается на неё, становясь на пару сантиметров ближе к Момои. Её дыхание учащается - она такая маленькая в его форменной майке, утонувшая в ней, молчащая и ждущая от него следующего шага. В чём-то она предпочитает послушаться Аомине. Прямо, как и в данный момент - и поэтому робко кивает - молчаливое согласие. - Дай мне пару секунд. - Она стягивает свои короткие джинсовые шорты и бросает их на пол. Он наклоняется и целует её - мягко, сдерживая себя, потому что, черт побери, ему хочется навалиться на неё, впечататься всем телом и обладать ею полностью. Но он раздвигает языком её губы, аккуратно углубляет поцелуй, проводя кончиком по небу, по её губам - и Момои выдыхает ему тихий полустон. Член Дайки уже начинает ныть напряженной истомою, но он заставляет себя сдержаться. Не перевернуть Сацуки на живот, резко раздвинув ноги и войти в неё. Не начать всё в бешенном жёстком темпе, от которого удовольствие получит лишь один. Пурпурный вечерний мрак давно проник в комнату, но Аомине отчётливо видит капельки пота на коже Момои, складочки на майке, всю её. Его руки мягко ласкают её грудь - но Момои останавливает Дайки и с корраловой краской румянца на лице направляет пальцы его ниже. И Аомине слушается - лишь стягивает с неё эту хренову майку - и чувствует, как его будто простреливают в упор, дробят кости, разрывая мышцы, разрезая переплетение жил и суставов. Одновременно. С троекратной силой. По возрастающей. Потому что сердце болезненно-радостно бухает от трогательной, раскраснейвшейся Момои, ладонями растирающей свои щеки. И в нежности моей к тебе недальновидной я подрублю себя на корню. Сацуки горит. Пальцы Аомине мягко надавливают на её клитор, настойчиво массируя и скользя внутрь, меж половых губ - она возбуждена до неприличия - и стыд, который она давно научилась укрощать с другими, вырывается тихими стонами рядом с ним. И буду болезненно взращивать умение слышать твои печали среди шума городского. Он старается максимально расслабить её, укачать в своих ласках и грубоватой простой любви. Сацуки с каждым становится более податливей: поведет плечами, попытается свести колени и вздрагивает, вздрагивает, вздрагивает, вздрагивает, когда Аомине проникает внутрь её пальцами. Сама нагло жмурится от удовольствия и подается вперед на его движения двумя фалангами правой руки. И оплетешь моё сердце ты жгучей крапивой. Шум ливня растворяется в произносимых его и её именах. Тьма перекрывается постоянным практически непрерывным контактом взглядов. Они укрываются в своей бесконечной бездне - убаюкивают поцелуями друг друга, переплетаются телами в едином ритме. И с ослепительной радостью умру в вечной любви к тебе. Момои аккуратно оттягивает резинку его трусов и начинает поглаживать эрегированный член с головки и дальше - Аомине будто бьют ребром ладони по горлу, разбивают вулканическим параличом. Ему стоит труда убрать руку Сацуки и вопросительно огладить по бледному животу, по бедрам, спускаясь вниз. Она кивает. Он подкладывает правую руку ей под спину, а на левую опирается, стараясь, чтобы им было максимально удобно. И входит аккуратно - обнимая одной рукой задрожавшую от небольшой боли Момои, утыкаясь ей в шею и шепча на ухо что-то глупое и извиняющееся. - Я могу продолжить дальше? - Да. - Спасибо. Дайки продолжает медленно и прислушивается к каждому вздоху её, пока Момои не начинает энергично двигать бедрами ему навстречу. Раз. Два. Три. Раз. Два. Три. Они кончают одновременно, прижимаясь друг к другу настолько сильно и дыша шумно, задыхаясь, потому что перед глазами всё кружится от оргазма. Море накрывает с головой девятым валом, обрушивает в свои глубины - загоняя вниз, в расщелины дна, в обжигающее и полыхающее ядро, в котором они сгорают. Пасть в бездну - это не значит разложиться телом и душой, разумом и сердцем. Пасть в бездну не одному - это равносильно возвышению над всей Вселенной, полёту к далеким звездам, ядерным взрывам. Пасть в бездну не одному, с крепко привязанными друг к другу сердцами - это одна из бесконечных форм любви. Им остаётся пойти вместе обессилевшим, поддерживая друг друга, под горячий душ, вытереться одним на двоих полотенцем и, разомлевшим и сонным, укутаться в одеяло и заснуть спокойно в взаимных теплых объятиях. Потому что скоро взойдет солнце, и всё уже хорошо.