Не то чтобы

Саймон совсем бледный, он выглядит так, будто год не вылезал из подвала, и в такие моменты говорят «белый, как бумага», но у Дэвида совсем другие ассоциации. Дэвид, глядя на Саймона, думает о таблетках, больничных палатах и сумасшествии. Не то чтобы Хенрикссон выглядел слишком безумным, просто уже сейчас Дэвид подозревает, что он к этому близок. Уже четыре месяца как. Дэвид думает о таблетках и смотрит на Саймона. Саймон такой худой, будто его морили голодом, но Дэвид точно знает, что проблема не в миссис Хенрикссон, будь её воля, она бы закармливала сына, она слишком его любит. Но Саймон вряд ли это ценит, и у него тонкие бледные запястья, хрупкие пальцы, и видны голубые венки на ладонях. Он выглядит не просто надломленным. Он выглядит раздавленным, как будто на самом деле умер под той машиной. Дэвиду не то чтобы очень его жаль, но смотреть на его ноги нет никакого желания. Лезерхофф ёжится от неприятных воспоминаний и смотрит на взъерошенный затылок Саймона. Тот всё ещё не поворачивается к нему лицом, и во всей его позе чувствуется такая враждебная напряжённость, что Дэвиду хочется уйти. Саймону тоже хочется, чтобы Дэвид ушёл, но вместо этого Лезерхофф тяжело вздыхает, почти одновременно с ним, и говорит: — Саймон? — Дэвид уже почти жалеет, что буквально пять минут назад сказал миссис Хенрикссон, что он всё сделает, что у неё нет причин волноваться, и закрыл за ней дверь. Для этой работы ведь есть тысяча более подходящих кандидатур. Дэвид просто не знает, с чего начать, как если бы он видел Саймона впервые, и это нервирует. Саймон чуть поворачивает голову в сторону Дэвида, так, что тот теперь видит его профиль, красивый на самом деле, если бы только он не хмурился так напряжённо. Всё, о чём мечтает Саймон — это остаться одному. Он хочет, чтобы Дэвид просто исчез, а весь остальной мир забыл о его существовании. Он хочет закрыться в тёмной комнате, забиться в свою раковину отчуждения, и никогда больше не видеть никого из знакомых. Никого из тех, кто знал его до того самого дня. Впрочем, и других людей тоже. Саймон почти физически ощущает на себе взгляд Лезерхоффа, он не хочет оборачиваться, смотреть ему в глаза, потому что боится увидеть в них жалость, такую же, как и у всех остальных, такую отстранённо-участливую, что хочется блевать. Саймон слишком устал, и последнее, чего он хочет — это чтобы Дэвид видел его в таком состоянии. Хенрикссон сжимает пальцами подлокотники инвалидного кресла, сжимает до боли, до побелевших костяшек, прикрывает на секунду глаза, убеждая себя в том, что Дэвиду наверняка плевать, что мать ему за это платит, и если представить, что это действительно так, всё становится на свои места. Всё становится гораздо проще. Почему-то Саймон гораздо охотнее верит в то, что Дэвид согласился из-за денег, а не из-за... него самого. Саймон выдыхает медленно и чуть прокручивает колесо кресла, оказываясь к Дэвиду боком. Потом, вдруг недовольно поморщившись, резко разворачивается до конца и поднимает на Дэвида взгляд, полный боли и злобы. Саймон готов ненавидеть весь мир. У него тёмные круги под глазами, как будто он совсем не спит, и губы тонкие и бледные. Он весь чуть ли не прозрачный. Тень предыдущего Саймона. Как если бы он умер и вернулся на землю жалкой копией себя самого. Дэвид вспоминает, что ничего не принимал сегодня, и думает, что Саймон выглядит так, будто если попытаться к нему прикоснуться — рука пройдёт насквозь. Или Хенрикссон просто испарится. И Дэвид хотел бы проверить. Не то чтобы Дэвид сильно любил эксперименты, просто думать так гораздо легче, чем думать о том, как сильно ему хочется дотронуться до Саймона. Снова. Дэвид смотрит ему прямо в глаза, и Саймон хмурится недоверчиво, когда понимает, что он боялся зря — во взгляде Дэвида нет ни капли жалости. Значит, ему плевать? Вполне логичное заключение. — Привет, Саймон, — Лезерхофф делает шаг навстречу и пытается улыбнуться. Он говорит: — Как... — и обрывает себя на полуслове, потому что вопрос ещё не прозвучал, а Саймон уже выглядит так, будто готов пристрелить Дэвида прямо сейчас. — Да, это не самый уместный вопрос... Дэвид чувствует себя глупо, потому что Саймон всё ещё молчит. У Дэвида возникает ощущение, будто он вообще не знает человека напротив, будто это какой-то другой, не его Саймон. — Чёрт, не молчи. Мы не виделись четыре месяца, скажи хотя бы «привет», — говорит Лезерхофф раздражённо. Это всё действительно начинает его злить. Но на самом деле ему просто страшно. — Привет, — послушно отзывается Хенрикссон, и голос у него безжизненный и равнодушный. Дэвиду неловко от того, что он понятия не имеет, как себя вести с тем, кто совсем недавно стал инвалидом, и от того, что этот человек — Саймон. Лезерхоффу хочется просто обнять его, потому что он соскучился, но что-то подсказывает ему, что Хенрикссон будет против. Саймон выглядит так, будто каждое мгновение, пока он ещё дышит, причиняет ему невыносимую боль. И он очень старается это скрыть. — Миссис Хенрикссон ведь предупредила тебя, верно? — говорит Дэвид. — Да. Но мне не нужна сиделка, — Саймон кривит губы, его взгляд не смягчается ни на секунду. — Сиделкам платят, а мне нет. Я просто хочу тебе помочь, — Лезерхофф еле сдерживается от того, чтобы не сказать какую-нибудь грубость. Серьёзно, он питал слабые, но всё же надежды, что Саймон будет рад его видеть. — Мне не нужна ничья помощь! — говорит Саймон и продолжает зло и ехидно, так, как ни за что не стал бы говорить с Дэвидом раньше: — И плевать, что ты обещал моей матери проследить за тем, чтобы маленький беспомощный Саймон принимал таблетки и вовремя ложился спать. Хенрикссон уже потерял счёт людям, которые так и норовили влезть в его жизнь, чтобы непременно ему помочь, ведь он такой несчастный и слабый. Саймон терпел их неискренность, терпел их самолюбование, терпел их жалость, пока ему окончательно не надоело. Просто в один прекрасный момент ему захотелось проломить голову чем-нибудь тяжёлым первому, кто попадётся под руку. Саймон смотрит на Дэвида, долго и пристально, и понимает, что это совсем другое. Дэвиду не нужно помогать ему, чтобы потом рассказать другим о своей добродетели. Единственный, кому Дэвид может что-то рассказать — это Саймон. Они образовывают свой собственный бесконечный, порочный круг. Саймон позволяет им это сделать. — Прости, — Хенрикссон отводит взгляд. Он ненавидит извиняться, но с Дэвидом это почему-то получается слишком легко. — Я не хотел. — Ничего, — отмахивается Лезерхофф и делает ещё один шаг навстречу, а из его взгляда исчезает обида. Ему хочется положить руку на плечо Саймона, провести пальцами по бледной шее, по выпирающим ключицам, но вместо этого он только улыбается, снова слишком неуверенно, и говорит: — Пошли в парк? Мы так давно там не были. — Пошли, — с лёгкой запинкой соглашается Саймон, и злобы в его взгляде становится чуть меньше.