Не то чтобы

— Я краду твои таблетки, — говорит Дэвид и улыбается почти блаженно. Он лежит на кровати Саймона и смотрит в потолок. Потолок уже совсем не такой, каким он знал его раньше. Перед глазами всё расплывается, Дэвид чувствует себя невесомым и счастливым. Он лежит и не лежит на кровати Саймона одновременно. Он здесь и где-то там, в мире, где нет проблем. — Я знаю, — отзывается Саймон равнодушно, не отрываясь от своего занятия. Он бросает на Лезерхоффа быстрый взгляд, но беспокоиться, вроде, не о чем. Это не первый раз, когда он видит Дэвида в таком состоянии, и по большей части ему всё равно, что с ним происходит, но сейчас это происходит в непосредственной близости от него самого. — Они классные, мне таких не выписывали, — выдыхает Дэвид и продолжает улыбаться. Безмятежность — вот то слово, которое описывает его лучше всего. — И их так много... ты мог бы их продавать. — Мне не нужны деньги, — говорит Саймон и продолжает читать. Страницы книги освещает осеннее, но всё ещё греющее солнце. В его лучах медленно, лениво летают пылинки, и Дэвид неотрывно смотрит на это движение. В этом есть что-то завораживающее. В пылинках, — думает Дэвид. В Дэвиде, — думает Саймон. Лезерхофф моргает пару раз, отвлекаясь от своего крайне увлекательного времяпрепровождения, и говорит: — А на лечение? Хенрикссон хмурится мгновенно, и настроение, бывшее не таким уж и плохим, летит ко всем чертям. Саймон думает, что запустить в Дэвида толстенной книгой — это отличная идея. Лезерхофф выглядит сейчас безобидным и беззащитным, как котёнок, но что-то подсказывает Саймону, что это впечатление обманчиво. Поэтому книга остаётся лежать у него на коленях. — Заткнись, — огрызается Саймон. Дэвид уже мог бы запомнить, что подобные разговоры — табу. Но сейчас он в таком состоянии, что удивительно, как он ещё осознаёт реальность и выдаёт связные фразы. Было бы странно, если бы он помнил о таких мелочах. — Ты бы вылечился, — не обращает на него внимание Дэвид и мечтательно улыбается, — и мы поехали бы куда-нибудь на юг. Куда-нибудь, где тепло и нет холодного ветра. Куда-нибудь, где море, и тогда... — Дэвид, — резко обрывает Саймон полёт фантазии Лезерхоффа, который мысленно уже явно там, где тепло, он слушает волны и чувствует запах моря, и каждое его слово причиняет Саймону боль. — Давно ты этим увлекаешься? Антидепрессантами. Хенрикссон готов слушать о чём угодно, лишь бы не о будущем. Впрочем, воспоминания о прошлом тоже не приносят ему радости. Когда он улыбался последний раз? — Увлекаюсь?.. Не помню. Но навскидку... — Дэвид легко переключается на новую тему, смотрит на Саймона и чему-то странно, почти болезненно ухмыляется. — Навскидку, месяца четыре. И Дэвид начинает громко смеяться. Он старается не думать, старается не вспоминать, но ничего не выходит, и смех постепенно затихает. Просто когда ты видишь растворяющийся в темноте свет фар, а потом, в тусклом свете фонаря, переломанные в мясо ноги и быстро становящуюся всё больше лужу крови под головой твоего единственного друга, сложно не начать принимать антидепрессанты. А потом оказывается, что без снотворного ты уже не можешь заснуть. Дэвид не оправдывается, на самом деле он не считает, что в этом есть что-то плохое, в том, что ему тоже хочется чувствовать себя счастливым. Хотя бы иногда. Хотя бы так. Лезерхофф еле слышно вздыхает, и их взгляды пересекаются. Усталый — Саймона, мутный и расфокусированный — Дэвида. Саймон не хочет знать, почему именно четыре месяца, он не хочет думать об этом, но ассоциация только одна, и отделаться от неё он не может. Ему бы хотелось, чтобы это действительно было связано не с ним, но Саймон знает, что если так и окажется — он будет разочарован. Он уже привык, что все его мысли сходятся на одной точке — на событиях четырёхмесячной давности, а все мысли Дэвида — на нём самом, на Саймоне. Лезерхофф ни секунды этого не скрывал. — И что? — говорит Хенрикссон напряжённо. От всех этих размышлений ему становится совсем не по себе. — Как они действуют? — Как что-то самое потрясающее, что ты когда-либо пробовал в своей жизни, — улыбка Дэвида перестаёт быть грустной, его голова снова свободна от лишних мыслей. — Это как чистое счастье. Бескрайнее умиротворение, — Дэвид говорит совсем тихо, почти шёпотом, и не то чтобы ему хотелось утянуть Саймона за собой, просто он думает, что вдвоём видеть яркие сны наяву должно быть интереснее. — Попробуешь? Главное в этом деле — не следовать рецепту. И Дэвид снова смеётся. Он достаёт из кармана маленькую коробочку, вынимает оттуда несколько таблеток и, сев на кровати, протягивает их Саймону на раскрытой ладони. Хенрикссон задумчиво смотрит на Дэвида, смотрит на антидепрессанты в его руке. В его доме столько таблеток, что можно было бы отправить на тот свет не один десяток самоубийц. Снотворные, обезболивающие, успокоительные, антидепрессанты, иммуностимуляторы. Рай для Дэвида, но Саймон половину этих препаратов перестал принимать в первый же месяц, когда понял, что толку никакого. И так они копились и копились в его доме, потому что мать всё продолжала их покупать, как одержимая. Будто они могли спасти его. Жизнь Саймона превращалась в сплошной набор из белых коробочек и баночек со сложными названиями на них, и ему казалось, что это сведёт его с ума. И не то чтобы он передумал, просто теперь ему действительно нечего терять. Поэтому он собирается присоединиться к Дэвиду в этом его маленьком безумии, но когда тонкие белые пальцы Саймона уже почти касаются маленьких спасительных кружочков на ладони Лезерхоффа, тот вдруг резко сжимает её в кулак. И улыбается в ответ на недоумевающий взгляд Хенрикссона. Дэвид пристально смотрит на Саймона и медленно кладёт таблетки на свой язык. В первую секунду Саймон не понимает, что он задумал, но когда Дэвид тянется ближе к нему, до него доходит смысл происходящего. И на то, чтобы смутиться, у него просто нет времени. Лезерхофф выглядел бы комично, если бы сердце Саймона не стучало так громко. Он заворожён этой картиной настолько, что наклоняется к Дэвиду, не раздумывая ни секунды, и обхватывает губами его язык, стягивая с него таблетки. И во всём этом есть что-то настолько чувственное, что дыхание перехватывает у обоих. Саймон с трудом заставляет себя оторваться от глаз Лезерхоффа, расширенные зрачки которых как будто вытягивают из него всю волю, и быстро отворачивается к столу, чтобы запить таблетки водой. Кончики пальцев ощутимо покалывает от волнения, и Саймон искренне надеется, что он не покраснел. Но обдумать ситуацию ему не дают — Дэвид разворачивает его к себе обратно и стягивает с инвалидного кресла, чтобы уложить на кровати рядом с собой. Саймон не сопротивляется, даже тогда, когда Лезерхофф бережно укладывает его ноги, так, как если бы они могли что-то чувствовать. Саймон всё ещё пытается прийти в себя, глядя, как Дэвид тоже проглатывает ещё одну таблетку, и говорит: — Это уже которая? — Не помню, — легкомысленно пожимает плечом Дэвид, и в его взгляде, которым он теперь окидывает Саймона, есть что-то странное, непривычное и слишком откровенное. — А какая доза смертельная? — Не знаю. Но мы можем проверить, — смеётся Дэвид, ненавязчиво перебирая чуть отросшие волосы Саймона в пальцах. Хенрикссон тоже начинает замечать в пылинках, плавающих в луче всё тускнеющего солнечного света что-то особенное. Можно было бы подумать, что во всём этом есть какой-то смысл. Саймон молчит, прислушиваясь к ощущениям, таблетки начинают действовать медленно, но он никуда и не торопится. У него, на самом деле, полно времени, и с каждой секундой становится всё больше. Стрелка на часах двигается всё медленнее, и в какой-то момент можно подумать, что она и вовсе остановилась. Сейчас Саймон думает, что так оно и есть. Это странно. И время, секунды, стрелка... это всё слишком символично. Хенрикссон настолько уходит в свои мысли, что и не замечает, как Дэвид осторожно проводит пальцами по краю его уха, скользит ими по скуле, спускается к подбородку. Саймон возвращается в реальность только тогда, когда Дэвид вдруг решительно, но мягко разворачивает его лицо к себе и накрывает губы поцелуем. Реакция заторможена, поэтому первое, о чём думает Саймон — это о том, какие у Дэвида приятные губы, и только потом возникает мысль, что что-то идёт не так. Она формируется окончательно, когда его губ касается язык Дэвида. Саймон резко открывает глаза и отстраняет от себя Лезерхоффа. — Какого чёрта ты творишь? — говорит Хенрикссон. Его голос уже больше не звучит как его голос, а сознание медленно плывёт, как будто на волнах, о которых Дэвид не успел сказать. Сколько они уже так лежат? Дэвид выглядит почти настороженно. — Тебе не нравится? Просто я подумал... что это была не такая уж плохая идея, и... — Заткнись, — обрывает его Саймон и еле заметно усмехается. — Это отличная идея. Дэвиду хватает секунды, чтобы сообразить, что к чему, и продолжить начатое. И теперь Хенрикссон отвечает, и они целуются долго и самозабвенно. Больше нет понятия времени. Больше нет понятия пространства. Они одни в целом мире, который могут создать своими руками. Своим воображением, и сейчас эта перспектива кажется им прекрасной. Саймон обнимает Дэвида за шею, пока тот расстёгивает на нём толстовку, Саймон слишком увлечён, чтобы обратить на это внимание, и когда прохладная ладонь Дэвида касается его груди, это слишком приятно, чтобы протестовать. Хенрикссон просто не в состоянии думать о том, что должно быть дальше, поэтому он вздрагивает от неожиданности, когда пальцы Лезерхоффа добираются до пуговицы на его джинсах. Саймон хватает Дэвида за запястье, и в его глазах читаются страх и зарождающаяся враждебность. — Не надо, — выдыхает он, до боли сжимая пальцы на запястье Дэвида и игнорируя растущее в его взгляде разочарование. Просто это очередная тема, о которой Саймон не хочет говорить. Лезерхофф послушно убирает руку от джинсов Саймона и сам берёт его за запястье, но так мягко, будто боится сломать. — Хорошо, я не буду, — и Дэвид целует ладонь Саймона, и в этом жесте столько удушающей нежности, что взгляд Хенрикссона тут же теплеет. Он догадывается, что Дэвид уже наверняка начал возбуждаться, и что ему сейчас нелегко, и при этом, вместо того, чтобы психануть и уйти в душ, он продолжает лежать рядом, снова перебирая ненавязчиво волосы Саймона в пальцах. И это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Может быть, ему всё это только кажется? Ведь в состоянии наркотического опьянения бывают галлюцинации. Саймон знает, он где-то об этом читал. Тогда он не может быть уверен в том, что происходящее — это правда, а не его разыгравшееся воображение. И тогда ему приходится признать, что того, что сейчас было, ему действительно хотелось. И он бы повторил, но вместо этого Саймон просто шепчет: «Спасибо», — и смотрит на кружащиеся, невидимые в бордовом свете уже заходящего солнца пылинки.