Не то чтобы

Дэвид слышит визг тормозов. Резкий, пронзительный, он забирается под кожу, вызывает неконтролируемую дрожь. Дэвид слышит звук удара, удара явно обо что-то мягкое, и его воображение живо рисует перед мысленным взором картину, так ярко, будто он уже это видел: распластанное на земле переломанное тело, расплывающаяся лужа крови, в которой виден отсвет одинокого тусклого фонаря, сгущающего тени вокруг, и неестественно вывернутые ноги. Дэвид замирает на секунду, он не может двинуться, он не хочет, не хочет это видеть, ему достаточно собственного больного воображения, но он не может уйти, сделав вид, что ничего не слышал. Не то чтобы он был очень сердобольным, просто он чувствует, что должен быть там. Это чертовски важный момент в его жизни. Дэвид срывается с места и уже через несколько секунд, выбежав из-за угла дома, видит картину точно такую, как только что себе представлял, однако его не оставляет зудящее, настойчивое ощущение, что что-то с ней точно нет так, какая-то неуловимая деталь, которая меняет всё, и это неправильно, так не должно быть, всё ведь было совсем по-другому. Было? Чувство дежавю медленно тает в воздухе. Он отмечает всё это краем сознания, на самом деле едва вспоминая, как дышать, потому что тело на земле, это разбитое, истекающее кровью тело это... Дэвид не хочет знать, жив он ещё или нет, но его неудержимо тянет к Саймону, а его имя уже готово сорваться с языка, глупо и отчаянно, ведь в этом нет никакого смысла. Но оно так и не звучит, потому что дверь машины вдруг открывается, и из неё медленно выходит человек в толстовке с натянутым на голову капюшоном. Лезерхофф замирает, так и не сдвинувшись с места, так и не приблизившись к Саймону, так и не выкрикнув его имя. Будто всё это могло помочь. Дэвид смотрит на человека из машины, смотрит, не в силах понять, что происходит, почему так, ведь всё было совсем... Водитель подходит к телу на земле, присаживается на корточки и дёргает Саймона за плечо, будто собираясь его разбудить, поднимает его веко, пытаясь разглядеть зрачок в темноте, прикладывает пальцы к его залитому кровью запястью в поисках пульса. Он двигается неспешно, почти лениво, будто ему всё равно, что будет с Саймоном, и Дэвид заторможено думает, как хоть кому-то может быть всё равно, что будет с Саймоном, ведь он единственное, что у него есть. Водитель всё так же спокойно поднимается на ноги, у его кед бордовые подошвы, и когда он идёт обратно к машине, кеды пробирающе громко в этой тишине, такой, будто всему миру всё равно, кеды оглушающе громко шлёпают по тёмной, почти чёрной луже, а потом оставляют за собой постепенно бледнеющий, таящий, как жизнь Саймона, след. Дэвид всё видит будто в замедленной съёмке, он не может поверить, что это может быть на самом деле, настолько всё до абсурда дико, почти карикатурно. И совсем нет звуков, будто его реальности лень их издавать. Их реальности. Он смотрит немое кино. Дэвид, время, пространство и звуки просыпаются в тот момент, когда водитель открывает дверь машины, явно собираясь всё так же спокойно уехать, сделать вид, что ничего не произошло, сделать вид, будто он не сломал только что чью-то жизнь, даже не одну, и Лезерхофф, вдруг забыв обо всём, чувствует такую всепоглощающую ярость от осознания, что этот человек, этот монстр, он собирается бросить его Саймона, ярость невыносимую настолько, что он не замечает, как оказывается рядом с водителем и, резко схватив его за плечо, разворачивает к себе лицом, припечатывает к двери машины. Капюшон слетает с его головы, фонарь с тихим треском мигает, и на мгновение всё погружается во тьму. В следующую секунду Дэвид видит себя. Он, другой Дэвид, смотрит на себя настоящего, смотрит в пустоту и улыбается широко и странно. У него мертвенного цвета потрескавшиеся губы, глаза со зрачками настолько широкими, что за ними не видно радужки, и кожа трупного серого оттенка. Почти таким себя видит Дэвид настоящий, когда ему доводится наткнуться на зеркало во время прихода. И теперь он видит это со стороны. Со стороны на самом деле. Дэвида пробирает крупная дрожь, он теряется на секунду, не зная, что делать дальше, и хрипит, еле выговаривая: — Ты... кто ты? И этот странный человек, этот второй Дэвид, вдруг начинает мелко трястись. От смеха. Он медленно открывает рот, от него тянет сладковатым запахом гниения, и начинает шипяще смеяться, и от этого жуткого звука волосы на затылке встают дыбом. — Я — это ты, — шелестит он совсем тихо, но в образовавшейся после того, как смех оборвался, тишине, от его голоса чуть не закладывает уши. А может, это с Дэвидом что-то не так. Как только фраза заканчивается на выдохе, Лезерхофф окончательно перестаёт себя контролировать — гнев застилает его разум, он больше не думает, он просто хочет, чтобы всё закончилось, напряжение достигает своего пика, тени сгущаются, окружая их плотным кольцом, и Дэвид хватает своё отражение, фальшивого Дэвида за шею, до боли сжимая пальцы, он мечтает лишь о том, чтобы задушить его собственными руками. Другой Лезерхофф не вырывается, он стоит, безвольно опустив руки и задушено хрипит, в то время как настоящий Дэвид не замечает, как кожа убийцы Саймона приобретает здоровый цвет, а зрачки сужаются, открывая серую радужку. Дэвид не замечает, что его пальцы белеют не только от напряжения, он больше не видит себя со стороны, не чувствует крови на потрескавшихся губах. Больше не настоящий Дэвид падает на асфальт, когда тот, другой, издаёт свой последний хриплый вздох. Саймон отчаянно царапает запястья Дэвида, впивается ногтями в податливую кожу до крови, пытается пустить в лёгкие хоть немного воздуха, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Он бы ударил Дэвида коленом в бок, но вот незадача — ноги ему больше не подчиняются. Глупый организм пытается бороться за жизнь, и Саймон не может ничего сделать со своим инстинктом самосохранения, он просто не может прекратить сопротивление, в то время как угасающее сознание надеется лишь на то, что на этом всё закончится. У некоторых историй ведь бывает хороший конец, почему его история не может быть одной из них? И тогда он умрёт в объятиях Дэвида. Саймон издаёт сдавленный звук, это мог быть смех, безумный и безрадостный, но выходит лишь короткий хрип. И в этот момент хватка слабеет. Тело, требующее кислорода, глубоко вдыхает, и уже в следующую секунду Саймон кашляет, давясь воздухом, кашляет и не видит непонимающего, потерянного взгляда очнувшегося Дэвида. Лезерхофф медленно осознаёт, что произошло, пальцы ужасно ломит, мышцы рук ноют от напряжения, и ему хватает пары мгновений, чтобы испугаться чуть не до седины. — Саймон, — совсем тихо, почти неслышно шепчет Дэвид и нервно сглатывает, — Саймон... прости, я... я не знаю, как это получилось, я... Ты в порядке? Дэвид берёт за плечи содрогающегося от кашля Саймона, но тот сразу скидывает его руки и выставляет ладонь, приказывая не трогать его. Лезерхофф, вопреки обыкновению, слушается, и дело не в чувстве вины, оно ещё не успело проснуться, дело в страхе, ему кажется — одно лишнее прикосновение, и Саймон исчезнет. Из его жизни точно. Хенрикссон одной рукой легко массирует шею, возвращая ей чувствительность, осторожно, потому что огромные, страшные, тёмные синяки, почти не видные в темноте комнаты, уже начинают наливаться болью, хотя вовсе не это его заботит. Саймон не смотрит на Дэвида, потому что никогда ещё, ни к кому в своей жизни он не испытывал такой жгучей, выжигающей его изнутри ненависти. Он просто не может видеть Лезерхоффа, ему кажется, что тот уничтожил его последнюю надежду, и что никогда уже Саймон не будет готов к смерти настолько, чтобы уйти с радостью. Дэвид сидит возле Хенрикссона на коленях, нервно комкая в руках край сбившегося одеяла, и понятия не имеет, что ему делать. Хочется просто встать и уйти, но он не может даже предположить, какой будет реакция Саймона на любое его действие. Саймон порой слишком непредсказуем. На электронных часах на столе высвечивается время — 03:38. Он принимал что-нибудь перед сном? Дэвид не помнит. Кошмары ведь — не всегда следствие таблеток. Саймон дышит тяжело, с хрипами, и всё ещё не смотрит на Дэвида, когда тот спрашивает: — Может, принести тебе воды?.. — в ответ тишина. — Саймон, я не хотел... мне приснился кошмар, и... — Отвали, — голос Саймона вызывает ассоциации с наждачкой, и одно только слово провоцирует новый приступ кашля. Нелегко разговаривать с тем, кто чуть не убил тебя только что. Так думает Дэвид. Дэвид думает, что так думает Саймон. — Я могу чем-нибудь помочь? — голос Лезерхоффа звучит беспомощно, звучит просительно, звучит так, будто он просит прощения каждым словом. Вот оно, чувство вины. И оно становится для Саймона последней каплей. Неужели Дэвид так глуп? Неужели Дэвид так слеп? Он правда не понимает? — Отъебись, Дэвид... Уйди, — слова даются с трудом, сдерживать кашель всё сложнее, и шепчет Саймон так тихо, что Дэвиду приходится чуть наклониться вперёд. — Ты мог помочь... мог... закончить, раз начал... какого чёрта ты... пришёл в себя... Хенрикссон медленно, осторожно втягивает носом воздух и опускается на подушку, прикрывая глаза, но тут же их распахивает и смотрит на Дэвида наконец, когда тот говорит вдруг севшим, опасно спокойным голосом: — Прости? — Блять, — говорит Саймон с чувством и кашляет снова. — Ты правда не понимаешь?.. Ты мог убить меня... и всё бы закончилось, — Дэвид хмурится, во взгляде его появляется неприятие, и Хенрикссон, опять приподнявшись на локте, говорит громче, отчего голос пропадает на некоторых звуках: — Блять, я хочу сдохнуть. Я мечтаю об этом уже четыре месяца. А у тебя была возможность... была... и не говори мне, что это неправильно. Ничего не будет хорошо. Иди нахуй. Свали, я не хочу тебя видеть, — Саймон с силой толкает свободной рукой Дэвида в грудь, лицо его искажается гримасой боли, а в глазах остаётся столько невысказанного тоскливого страдания, что Лезерхофф молча встаёт с кровати, не в силах спорить. Никогда ещё он не ощущал так полно всей безысходности ситуации. Сейчас, ночью, когда нет места надежде, а тьму разгоняет лишь бледно-жёлтый свет фонаря, проникающий в комнату через окно, Дэвид думает, что всё это бесполезно. Что всё так и будет. Что Саймон никогда не смирится со своим новым состоянием, что каждая минута его существования так и будет наполнена глухим, беспробудным отчаянием, что он никогда не поверит в возможность исцеления. Сейчас Дэвид думает, что этой возможности не будет, и внутри него разрастается пустота, он просто не способен вместить в себя столько боли за них обоих. На секунду в голове Дэвида возникает мысль, что Саймона действительно стоило убить. Так и не сказав ни слова, оставляя позади себя такого маленького сейчас, несчастного, еле дышащего, скорченного на кровати Саймона, Дэвид выходит из комнаты. И вдогонку ему летит шелестящее, почти беззвучное: — Я ненавижу тебя, Дэвид. Но он слышит.