Не то чтобы

Саймон вдыхает глубоко, чувствует, как лёгкие болезненно сжимает от недостатка кислорода, и медленно выдыхает. С его губ срывается сизый дым, разлетается обрывками в вечернем воздухе на фоне тёмного неба, а Саймон смотрит, дышит никотином, и мысли текут сплошным потоком, не останавливаясь ни на чём дольше пары секунд. Хенрикссон часто выходит — выезжает? он до сих пор не может понять, как будет правильнее, — на порог дома, чтобы покурить спокойно. В доме нельзя, и неважно, что рядом нет матери, которая не устаёт снова и снова повторять, что курить вредно. В его случае это звучит настолько нелепо, что один раз он даже действительно рассмеялся. Так жутко, что мать с трудом сделала вид, будто всё в порядке. Это уже третья сигарета подряд, дым давит на лёгкие изнутри, и Саймон думает, станут ли они чёрными к тому моменту, как он умрёт? Как это показывают на картинках. Хотя вряд ли, он ведь умрёт наверняка гораздо раньше, чем смола и никотин начнут по-настоящему разрушать его внутренности. Саймон думает о том, что будет, когда вернётся мать — сейчас он этого действительно ждёт, не то чтобы он соскучился, просто лучше слушать её вечное «это вредно, Саймон, выпей таблетки, Саймон, ты совсем не спишь, Саймон», чем жить так, как сейчас. Хотя кажется, будто она вообще не собирается возвращаться. Сколько дней прошло? Неделя? Две? Месяц? Чёртовы таблетки, чёртов Дэвид, всё из-за него и его «давай примем их вместе, Саймон». Стоило только один раз попробовать. Спокойствие покидает Хенрикссона мгновенно, как только злополучный Дэвид всплывает в его мыслях, Дэвид, о котором он изо всех сил старается не думать. Дэвид, из-за которого он уже полчаса сидит на улице, хотя пальцы давно замёрзли, а под тонкой толстовкой у Саймона ничего нет, и его продувает всеми ветрами. Просто он всё ещё не хочет видеть Дэвида и думает, что не захочет никогда. Он старательно делает вид, что Дэвида вовсе не существует, делает вид, что живёт в доме один, что никогда даже не знал никого по фамилии Лезерхофф, и что пропадающие таблетки это нормально. Саймон просто игнорирует его всеми силами, не зная даже, чего пытается этим добиться. Время идёт, и Саймон всё больше погружается в свои мысли, в своё отчаяние, в свою депрессию, не замечая, как небо темнеет, как ветер становится холоднее, как у него немеют руки. Очередная сигарета, забытая, тлеет в замерших пальцах, тепло обнимая запястье прозрачным серым дымом. Хенрикссон смотрит остановившимся взглядом в одну точку, достигая того состояния, когда все чувства впадают в анабиоз, а он сам себе больше напоминает неподвижную алебастровую статую. Он едва дышит и даже моргает замедленно, будто надеется, что постепенно сон разума и холод усыпят его навсегда, но атмосфера момента рушится в один миг, когда дверь в дом вдруг распахивается, а Саймон вздрагивает от неожиданности. — Какого чёрта ты всё ещё здесь? Саймон демонстративно отворачивается и в пару затяжек, таких глубоких и резких, что фильтр начинает жечь пальцы, а бумага сгорает так, что слышат они оба, приканчивает сигарету и щелчком отправляет её на обочину дороги. — Не хватало ещё, чтобы ты заболел и мне пришлось тебя лечить, — раздражённо говорит Дэвид и, не дожидаясь ответа, которого не будет, он знает, даже не надеется уже, берётся за ручки инвалидного кресла и тут же натыкается на прямой, полный отчаянной, какой-то забитой и больной злости взгляд Саймона. Ну конечно, как Дэвид мог забыть. Не трогать кресло. Первое правило. Дэвид едва сдерживает вздох и отпускает ручки, когда Саймон резко разворачивается и всё так же молча вкатывается в дом. По лицу Лезерхоффа в этот момент, да и всё это время, что прошло с ночного инцидента, сложно что-то сказать, он старательно делает вид, что ему всё равно, что у него не сжимается что-то внутри каждый раз, когда он видит Саймона и не может ничего сделать: ни заговорить, ни коснуться. Он делает вид, что не возвращается каждый раз, когда слышит шуршание колёс, к одной и той же мысли — ещё немного, и он будет готов убить Саймона за прощение. Дэвид забивает время таблетками, забивает время галлюцинациями и иллюзиями, в которых всё хорошо, всё как раньше, и он может снова гулять с Саймоном в парке, раскидывая ногами разноцветные листья, может снова обнимать его ночью почти невинно. Вот только иллюзии со временем сменяются кошмарами, где есть только темнота, крики ужаса и человекоподобные монстры. Там есть он сам, тот, другой, и это страшнее всего. Две таблетки, три таблетки. Грань так тонка. Когда это кончится? Механическое повторение одних и тех же действий, одних и тех же мыслей, одних и тех же чувств. Одних и тех же видений. Дэвид устал думать о том, что нужно сделать для возвращения на несколько шагов назад. Он может только наблюдать за тем, как старательно Саймон уничтожает сам себя, и следовать его примеру. Когда Саймон возвращается из магазина — теперь, когда он больше не разговаривает с Дэвидом, ему приходится ходить туда самостоятельно, но это ведь не слишком высокая плата за чувство независимости — в доме тихо, и только из гостиной доносятся какие-то звуки. У них почти всегда тихо, лишь иногда играет музыка или включён телевизор, и всегда это значит только одно — Дэвид снова принял ударную дозу антидепрессантов, обезболивающих или что у них там ещё есть. В такие моменты Дэвиду кажется, что он думает слишком громко, и он не хочет, чтобы его мысли слышал кто-то ещё. Он заглушает их посторонними звуками, вот только громкость телевизора почти минимальная, но Лезерхоффу так совсем не кажется. Саймон не любит, когда Дэвид под кайфом. Не любит, когда Дэвид под кайфом один, без него. В такие моменты чувство одиночества становится просто невыносимым, но Лезерхоффу не обязательно об этом знать. Он итак видит слишком много. Да и что Саймону сейчас с этого? Он ведь не должен обращать на Дэвида внимание. Раздражённо хмурясь, Саймон заезжает на кухню, запихивает продукты в холодильник и, взяв с собой пару апельсинов, собирается закрыться в своей комнате, снова. Но, когда он по пути бросает взгляд в гостиную, что-то заставляет его остановиться. Передача, которая идёт по телевизору. До Саймона доносится несколько слов, и этого вполне достаточно. «После случившейся трагедии я очень долго была в глубочайшей депрессии, но потом поняла, что жизнь на этом не заканчивается», — Саймон приглядывается и видит на экране — некрасивая девушка со шрамами на лице, с жалким обрубком вместо правой руки, улыбается, выглядя при этом ещё более страшной, даже жуткой, она улыбается и машет камере здоровой и единственной теперь левой рукой. «Я смогла приспособиться, и сейчас у меня всё хорошо, я научилась наслаждаться каждым мгновением. Конечно, я бы не справилась без поддержи моих родителей и друзей...» Она продолжает говорить, всё говорит и говорит этот заученный текст, и Саймон не верит ни единому её слову, но плевать он на неё хотел. Ярость скучивает ему внутренности так, что всё тело пробирает дрожью, а пальцы судорожно сжимаются на подлокотниках кресла чуть не до хруста. Саймона накрывает такой волной неконтролируемой ненависти, что кажется, будто сейчас она переполнит его и польётся из глаз и изо рта. Как он может? Он специально? Это такая месть? — Какого... — голос у Саймона севший, он очень старается не сорваться на крик. — Какого хуя, Дэвид? Ты издеваешься?! Ты... ты... — Саймону не хватает слов, он просто не способен выразить то, что чувствует, но ко всему прочему добавляется ощущение предательства, такое сильное, что в горле появляется ком. Хенрикссону кажется, будто Дэвид танком проехался по самому больному, безжалостно, равнодушно, жестоко. Это как его вечное «всё будет хорошо». То, во что и сам он не верит, но продолжает твердить, будто от этого что-то изменится. Это как «всё будет хорошо», но в тысячи раз хуже. Он как будто говорит: «Ты слабак и тряпка, Саймон, смотри, другие люди могут справиться с такой же ситуацией, а ты...» ...только и делаешь, что страдаешь, — заканчивает мысленно Саймон воображаемую фразу Дэвида, и ярость от этого достигает своего пика, Саймон думает, что в телевизоре — это всё подстроено, на самом деле эта девушка, она такая же, как и он, а Дэвид просто не понимает ни черта. Посидел бы он в инвалидном кресле. Хенрикссон вздрагивает от яркого, мстительного, пронизывающего желания поменяться с Дэвидом местами. Быть конченым наркоманом в любом случае лучше, чем инвалидом. Только и может, что давать пустые обещания — тебя вылечат, тебя вылечат, всё будет... Саймон отрывает остановившийся взгляд от экрана телевизора и резко оборачивается к Лезерхоффу, собираясь сказать ему снова о том, как сильно он его ненавидит, но звук застревает в горле, а вместо него с губ Саймона срывается испуганный выдох. — Д... Дэвид? Дэвид, бледный чуть не до синевы, сидит на диване, откинув голову на спинку, и он явно не в этом мире, если он вообще ещё... Саймон встряхивает головой, забыв обо всём, о чём только что думал, быстро приближается к Лезерхоффу и, схватив пульт, выключает телевизор, пытаясь расслышать дыхание Дэвида, увидеть, как поднимается и опускается его грудная клетка, и ему вдруг становится так страшно, что пальцы мгновенно леденеют. Тишина давит на уши, Саймон ничего не слышит, кроме собственного колотящегося в груди сердца, и да, он только что желал Дэвиду чуть ли не смерти, но сейчас, не думая больше ни о чём, вряд ли полностью осознавая свои действия, Саймон лихорадочно, путаясь в пальцах и рычажках, опускает один подлокотник своего кресла и перебирается на диван, чуть не падая с него в спешке. Апельсины скатываются с его колен и замирают в разных концах комнаты, слишком яркие для всего происходящего. Саймона снова пробирает дрожь, но теперь уже совсем другого рода, дрожь, от которой перехватывает дыхание и начинает мутить. Он будто спит и ему снится сон, который вот-вот может оказаться самым страшным кошмаром в его жизни. Едва приняв более или менее устойчивое положение, Саймон хватает Дэвида за кофту, стискивает её в пальцах нервно и прижимается ухом к его груди. Собственное сердце ужасно мешает, хочется его вырвать, чтобы не стучало так оглушительно громко, не давая понять, бьётся оно одно или ещё нет? А что, если?.. Саймон зажмуривается, сосредотачиваясь, и слышит, наконец, неровный, то более слабый и медленный, то более сильный и быстрый стук. Сердце Дэвида всё ещё отбивает ритм его никчёмной жизни. Такой же никчёмной, как и жизнь Саймона. Хенрикссона на секунду сковывает облегчением, он пробует пульс Дэвида на шее и на запястье, просто чтобы убедиться — нет, ему не показалось, прислушивается к его тихому, прерывистому и чуть сиплому дыханию, и бессильно падает на ноги Дэвида. Это слишком. Это всё слишком для него одного. Саймон за штанины закидывает свои ноги на диван, пытаясь игнорировать уже такое привычное отвращение к себе и своей ущербности, его всё ещё трясёт от пережитого страха, и он, глядя куда-то в пространство, пытаясь осознать всё случившееся, осознать собственные чувства и всё ещё цепляясь за запястье Дэвида, за его успокаивающий пульс, кладёт голову Дэвиду на колени и не замечает, как проваливается в сон. В последнюю секунду, перед тем, как усталость берёт верх, Саймон всё думает и думает о том, что было бы, если бы... «Не бросай меня, Дэвид», — вот о чём думает Саймон. Волосы у Саймона короткие и мягкие, перебирать их неудобно, но приятно, и Дэвид наслаждается, пока Хенрикссон ещё не проснулся. Пропускает русые пряди между пальцев, легко массирует кожу, невесомо гладит за ухом — он не знает, почему Саймон лежит на диване, а его голова покоится на коленях Дэвида, да и какая разница, если он снова может чувствовать кожу Хенрикссона под своими пальцами. И неважно, что колени у него давно затекли и ужасно хочется пить — как всегда после приёма таблеток не по рецепту. Дэвиду просто хочется, чтобы этот момент не заканчивался — таким умиротворённым он уже давно себя не чувствовал, но мысли снова и снова возвращаются к тому, что же будет, когда Саймон проснётся? Меньше всего на свете Дэвид хочет опять встретить этот взгляд, полный тоски и ненависти. Лучше бы Саймон никогда не просыпался, думает Дэвид. Он не помнит, когда последний раз Хенрикссон спал так крепко. Саймон вздыхает тяжело и открывает глаза, не сразу понимая, почему у него так болит затёкшая шея, и где он вообще находится. Память медленно возвращается, восстанавливая события прошедшего дня, выстраивая, как карточный домик, минута за минутой, скрупулёзно, каждое слово, каждую мысль, каждое чувство. Саймон вздрагивает от осознания, накануне слишком смутного, затуманенного страхом, и, приподнявшись, оборачивается к Дэвиду, Дэвиду с огромными синяками под глазами, Дэвиду, приобретшему болезненный сероватый оттенок, Дэвиду, глядящему на него настороженно, выжидающе. Они смотрят друг на друга молча, и оба понимают — карточный домик их воспоминаний о прошлом дне, прошлой неделе, больше не нужен. Всё это больше не имеет значения. Они могут строить заново. Саймон выдыхает облегчённо, будто не от него всё зависело, и тихо говорит: — Ты такой идиот. Дэвид улыбается и молча согласно кивает. Сейчас он готов согласиться с чем угодно. — Что за дерьмо ты вчера принял? — Саймон поджимает губы недовольно и смотрит серьёзно. — Ты не думал о том, что однажды можешь ненароком оставить меня в доме одного, наедине с твоим хладным трупом? Дэвид улыбается шире, понимая наконец, что случилось, почему Саймон спал у него на коленях, и почему его глаза сейчас светятся не ненавистью, а плохо скрываемым беспокойством. Значит, всё, что было нужно — создать видимость, будто он при смерти. Знай Дэвид об этом, сделал бы это раньше. — Ты испугался, — Дэвид не спрашивает, он всё ещё улыбается и добавляет: — За меня. Саймон сводит брови к переносице и тут же отворачивается и говорит хмуро: — Ничего подобного... Думаю просто, как бы я от тела избавлялся. Дэвид смеётся легко и коротко, шепчет: — Ну конечно, как я сразу не догадался, — и обнимает Саймона, прижимая его спиной к своей груди, крепко, будто в последний раз. Дэвид сжимает Саймона в объятиях, вдыхает запах его волос, утыкаясь в них носом, и ему так тепло в этот момент, что он, целуя Саймона в затылок, не видит, но чувствует — он тоже улыбается, пытаясь скрыть это даже от самого себя, но всё равно улыбается.