Не то чтобы

Отражение Саймона всё в крови и улыбается безумно, глядя на себя самого за пределами зеркала, в настоящем мире. Отражение Саймона смеётся беззвучно, растягивая потрескавшиеся красные губы, смеётся над тем, какой настоящий Саймон жалкий, но Хенрикссон, прикованный к инвалидному креслу, к счастью, этого не понимает. Он просто смотрит, не моргая, будто ждёт, что же будет дальше. Отражение Саймона усмехается и говорит что-то, но настоящий Саймон не слышит, зеркало не пропускает звуков, и поэтому он может только читать по губам. Он щурится, пытаясь разобрать, и отражение Саймона повторяет фразу по слогам несколько раз подряд. «Убей себя». «Убей себя». «У-бей. Се-бя». Настоящий Саймон улыбается так, будто это очень смешно, он вряд ли понимает, что до него хотят донести, он вообще мало осознаёт происходящее — о какой сознательности может идти речь, если он видит собственное отражение, залитое непонятно чьей кровью, если оно беззвучно хохочет, если он видит, как оно вдруг начинает что-то кричать и колотить по зеркалу с той стороны реальности, будто хочет вырваться. Будто хочется добраться до Саймона. «Пошёл ты». Читает Саймон по не-своим губам и продолжает улыбаться, чуть качая головой, будто всё это просто чья-то глупая шутка. Он должен был бы испугаться, наверно, не каждый день его отражение выглядит настолько жутко, но он уже принял сегодня несколько таблеток тразодона и пару таблеток имипрамина или амитриптилина — он уже и не помнит, что это было, что там давал ему Дэвид, но это ведь теперь совсем неважно. Всё это неважно. Гораздо больше беснующегося отражения Саймона занимает окружающее пространство, оно гораздо плотнее, чем обычно, такое, как если бы туман можно было потрогать. Густое, осязаемое, оно мешает стрелкам на циферблате, где-то там, в гостиной, передвигаться, и время замедляется. Оно забивает механизмы электронных часов в комнате Саймона, и они уже третий или четвёртый час пытаются преодолеть отметку «21:59». Саймон улыбается бездумно, собственное тело ощущается странно, будто оно вот-вот будет готово поплыть куда-то, унесённое волнами пустого умиротворения, и Саймон совсем не против, нет, он не будет сопротивляться. Он хочет уплыть далеко-далеко, туда, где эмоции и воспоминания его не достанут, туда, где время всегда будет застывшим на той секунде, когда ему вдруг стало спокойно. И за мгновение до того, как он отрывается от инвалидного кресла, чтобы отправиться в никуда, дверь ванной комнаты открывается, Саймон вздрагивает, выброшенный в реальность резким звуком, и оборачивается на Дэвида, стоящего в дверях. — Ты никогда меня не отпустишь, — бормочет Саймон, отворачиваясь, и, путаясь в пальцах, пытается найти застёжку на толстовке. Ему вдруг становится жарко, да и вообще, он ведь собирался принять душ. Точно, а он об этом совсем забыл. — Что, прости? — Дэвид хмурится, но тут же понимает, в чём дело, и улыбается понимающе — сегодня один из тех редких дней, когда Саймон под кайфом, а Лезерхофф — нет. — Ты в порядке? Давай помогу. — В порядке, — Хенрикссон отталкивает от себя руку Дэвида, слишком вяло, чтобы это выглядело серьёзно, поэтому он подкрепляет действия словами: — И без тебя могу справиться. Отвали. Дэвид выжидает с минуту, включает воду в ванной, а потом молча берёт ладони Саймона в свои и мягко разводит их в стороны, он знает, сейчас Саймон упорствует просто по привычке, на самом деле он не против возможности расслабиться и плыть по течению. — Просто позволь мне помочь, — тихо просит Дэвид, и Саймон кивает устало. Он выглядит так, будто вот-вот уснёт, но на самом деле ему просто хорошо и спокойно, как не было уже очень давно, и Лезерхофф даже немного гордится тем, что это его заслуга. Он расстёгивает толстовку, выпутывает Саймона из неё осторожно, снимает с него футболку, когда Саймон поднимает руки послушно, как ребёнок, и отбрасывает одежду на стиральную машинку. Хенрикссон подаёт признаки жизни только в тот момент, когда Дэвид дёргает молнию на его джинсах — Саймон хмурится недовольно и отстраняет Лезерхоффа, надавив ему не плечи. — Дальше я сам. — Прекрати, — неожиданно твёрдо говорит Дэвид и заводит руки Саймона себе за шею, чтобы тот сцепил их в замок. — Держись крепко. Дэвид стягивает с Саймона оставшуюся одежду до колен, пока тот приподнимается, опираясь на него, а потом снимает окончательно, продевая сначала через одну, а затем через другую ногу, и это выглядит так, будто он раздевает большую любимую куклу — так бережно он поднимает и опускает ноги Саймона. Дэвид не видит, как Саймон молча краснеет, он также, без лишних слов, переносит Хенрикссона в наполненную горячей водой ванну, демонстративно не замечая, какие у Саймона тощие белые ноги. — Вот видишь, — говорит Дэвид довольно, — и нечего было истерику разводить. — Я и не разводил, — неохотно возражает Саймон и тут же хмурится и спрашивает: — Ты что делаешь? — Собираюсь к тебе присоединиться, — Дэвид пожимает плечами равнодушно и, игнорируя растерянно-беспокойный взгляд Саймона, продолжает скидывать одежду прямо на пол: джинсы и нижнее бельё падают следом за рубашкой и майкой, Дэвид раздевается так непринуждённо, будто делал это перед Саймоном уже тысячи раз. — Какого хрена... — запоздало начинает Саймон, и уже в следующую секунду послушно даёт Дэвиду подвинуть себя чуть вперёд, чтобы Лезерхофф мог устроиться сзади и притянуть Саймона к себе, уложить спиной себе на грудь. Дэвид любит его так обнимать, а у Саймона нет сил, чтобы сопротивляться, поэтому он просто откидывает голову назад, на плечо Дэвида, и закрывает глаза. Ему уже плевать, что Дэвид видит его обнажённые немощные ноги, плевать, что они лежат вдвоём в ванной, плевать, что сейчас он полностью в руках Лезерхоффа, и что не стоило бы ему так доверять. Саймону просто так тепло и уютно, что хочется, чтобы этот момент никогда не кончался. И даже неосторожный вопрос Дэвида, вопреки обыкновению, не портит ему настроение: — Зачем ты это делал? Саймон открывает глаза лениво и смотрит — Дэвид указывает пальцем, почти касаясь, на многочисленные параллельные шрамы, длинные и короткие, покрывающие его бёдра почти до колен. Они тонкие и совсем белые, их почти не видно, но Лезерхофф рассмотрел, он никогда не жаловался на зрение, не так ли? Только во время приходов. — Хотел почувствовать хоть что-нибудь... — Саймон вздыхает еле слышно и снова откидывает голову назад. — Я злился. Дэвид в ответ целует Саймона в висок и касается шрамов осторожно, задерживая дыхание, будто этот жест что-то значит, но Хенрикссон никак не реагирует, конечно же. Дэвид чувствует себя очень глупо на короткое мгновение, но тут же отбрасывает эти мысли, гораздо больше его волнует другое — то, что сейчас Саймон куда больше расположен к любого рода воздействиям, и этот момент нельзя упускать. Дэвид обнимает его осторожно, снова нежно, почти невесомо целует в висок, спускается на скулу, ненавязчиво поглаживая пальцами тонкую кожу. Он обхватывает губами мочку уха, мягко, совсем не пошло, и улыбается, прикрывая глаза от удовольствия. Ему достаточно уже того, что он может держать Саймона в своих руках, может целовать его, чувствовать под пальцами его гладкую кожу, чувствовать его тепло. Дэвид втягивает в себя запах волос Саймона, свежий, чуть мятный, проводит по ним носом, касается губами, и когда наклоняет голову, чтобы поцеловать его в щёку, натыкается на спокойный пристальный взгляд. Хенрикссон смотрит неотрывно, и некоторое время они не двигаются, а потом Саймон сам подаётся вперёд, и их губы встречаются. Дэвид вскидывает брови удивлённо, но уже через секунду улыбается и отвечает на поцелуй, углубляя его постепенно, осторожно, лишь бы не спугнуть момент. Когда Дэвид отстраняется, Саймон дышит уже не так ровно, не так размеренно, и Лезерхоффу не остаётся ничего, кроме как расценить это как поощрение. Он целует Саймона в уголок губ, как будто пытается подбодрить, показать, что так и должно быть, что всё в порядке, целует его в подбородок, целует его в шею — и Саймон покорно наклоняет голову, позволяя Дэвиду действовать. Лезерхофф касается губами мягко и нежно, но в тоже время пальцы его сдвигаются вверх от боков к груди Саймона, и тот вздрагивает от неожиданности и резко втягивает в себя воздух, когда Дэвид слегка трёт и сжимает его соски. Язык Дэвида проходится над ключицей Хенрикссона, и Саймон чувствует себя по-настоящему беспомощным в то мгновение, когда с его губ срывается первый тихий стон. — Дэвид... — хрипло, потерянно произносит Саймон, он прерывисто хватает ртом воздух — скорее от волнения, чем от возбуждения — и просит почти жалобно: — Перестань. Не надо... — Тихо, тихо, — шепчет Дэвид, целует успокаивающе лицо Саймона, и одна его рука спускается ниже, на живот Хенрикссона. — Расслабься, всё будет хорошо. — Нет... нет, не будет. Дэвид... — и что бы там ни хотел сказать Саймон, речь его прерывается новым, звучащим почти удивлённо стоном. Дэвид обхватывает ладонью уже вставший наполовину член Саймона, и здесь уже нет места осторожности — он двигает рукой медленно, чувственно, но уверенно, и следующий стон Саймона ловит губами, в то время как Хенрикссон отчаянно цепляется за бортики ванной, будто это может спасти его от происходящего. Дыхание сбивается, и Саймон уже не может думать о том, почему так хочется податься бёдрами навстречу, и почему он так самозабвенно отвечает на поцелуи Дэвида, зарываясь пальцами в его волосы. Лезерхофф свободной рукой массирует мошонку Саймона, и тот прикусывает нижнюю губу, пытаясь сдержать очередной стон, но у него ничего не получается, и от этого он звучит приглушённо и так томно, что Дэвида сразу бросает в жар. Но от своего занятия он отвлечься не может, хотя у самого уже болезненно тянет в паху. Он обхватывает ствол плотнее, ускоряет движения и целует Саймона за ухом. — Боже, — выдыхает Хенрикссон, и он уже не помнит, когда в последний раз испытывал нечто подобное. Месяцев пять назад? Он уже успел забыть, какого это, и, возможно, ему бы это снилось, если бы Саймон спал. И ещё ничего не закончилось, но он уже начинает жалеть. Саймон болезненно сводит брови и накрывает ладонь Дэвида своей, задаёт свой темп, бывший привычным когда-то давно, в прошлой жизни, и тянется за новым и последним поцелуем. Он больно прикусывает губу Лезерхоффа в момент оргазма, а после ещё долго сидит с закрытыми глазами, пытаясь отдышаться. И видеть Дэвида он совсем не хочет. Та, другая реальность, в которой нет эмоций и воспоминаний, становится ещё дальше, чем когда-либо до этого.