Не то чтобы

Саймон пишет, сидя за столом, и чёрные строки ложатся одна за другой на белую бумагу. Они неровные, и у Саймона плохой почерк, но кому может понадобиться это читать, если даже ему это не нужно? Просто психолог сказал, что так ему станет легче. И теперь, спустя чёрт знает сколько страниц, Саймон может сказать, что этот психолог врёт как дышит. Но он всё равно продолжает, сам не понимая, почему. Просто механически выполняет задание, пишет свою книгу, в которой он может ходить, книгу, в которой он побеждает свои страхи. Пишет книгу, в которой он может быть сильным. Создаёт новую реальность, и ему не хочется думать о том, что бы он отдал, чтобы оказаться в ней. Буквы заполняют страницы, и Саймон думает, чтобы было бы неплохо, если бы они остались единственным его воплощением в этом мире. Просто потому что он устал. Потому что он не хочет больше это терпеть. Но так просто уйти у него не получится, потому что... Саймон пишет, пишет, пишет, он не знает, сколько это уже продолжается, и когда он только начал, солнце проникало в окно, освещая путь его выливающемуся в книгу сознанию, теперь же его заменяет уличный фонарь, а в комнату проникает свежий ночной воздух. Дэвид всё это время находится рядом, но Хенрикссон давно забыл об этом, да и не то чтобы его волновало чужое присутствие. Дэвид читает. Дэвид перебирает жёлтые коробочки с одинаковыми белыми наклейками. Дэвид пересыпает таблетки из одной в другую и обратно. Ему ведь всё равно, что принимать. Им обоим уже всё равно. Дэвид лежит на кровати Саймона и смотрит в потолок. Дэвид пытается убить время. Он думает, что это важно — то, чем занимается Саймон, и не хочет его отвлекать. Но когда он смотрит на Саймона в следующий раз, оказывает, что тот сидит и смотрит в одну точку, а ручка замерла в его едва заметно подрагивающих пальцах. Прохладный ветер врывается в окно, раздувая лёгкие шторы, и шелестит пустыми страницами книги. — Саймон? — тихо зовёт Дэвид, и Хенрикссон вздрагивает, будто просыпается от дрёмы, и ручка с лёгким стуком падает на стол. — Уже поздно. Саймон отъезжает от стола, разворачиваясь в сторону кровати, и каким-то чудом не задевает выстроенные на полу в шахматном порядке жёлтые коробочки. Взгляд его постепенно фокусируется на Дэвиде, и кажется, будто он и не подозревал, что Лезерхофф всё это время был здесь. Кажется, будто ему всё равно. Саймон выравнивает кресло, опускает подлокотник и позволяет Дэвиду помочь себе пересесть на кровать. В последнее время он позволяет Дэвиду слишком много. — Ты хочешь спать? — говорит Саймон, расстёгивает толстовку и отбрасывает её на кресло. — Нет, — Лезерхофф качает головой и берёт ладонь Саймона в свою. — У тебя все руки в чернилах. Чёрные точки на пальцах и ладонях Саймона контрастируют с белой кожей, и хрупкие руки кажутся ещё более болезненными, чем обычно. Но Дэвиду это нравится. Он сжимает руки Саймона в своих и целует его пальцы, не замечая тяжёлого взгляда. Он целует костяшки, очень нежно, и для него это правда что-то значит. Он ласково гладит запястья Саймона, там, где вены перечёркивают тонкие шрамы, и замирает, когда слышит: — Чего ты ждёшь? Голос Саймона звучит холодно, отстранённо, но это нормальное для него состояние, Дэвид привык не обращать внимания, поэтому он просто вскидывает брови и говорит: — О чём ты? Он натыкается на прямой взгляд, в глубине которого кроется всё то же отчаяние — ни таблетки, ни книга, ни Дэвид ему не помогут. — Ты ведь хочешь меня, разве нет? Хочешь меня трахнуть, — слова звучат почти безразлично и оттого — жестоко. И Саймон не спрашивает, он утверждает. — Так чего ты ждёшь? — Я не понимаю... — Даже не думай, — Саймон усмехается жёстко, это выглядит почти жутко с этими его больными глазами, — даже не думай отрицать. Ты ведь мог сделать это тогда, в ванной. Что тебя останавливает? — Я не хочу тебя принуждать, — говорит Дэвид растерянно, и он правда не понимает, что на Саймона нашло. — Тебя возбуждают инвалиды? Или только я? — Саймон тихо смеётся, и от этого звука становится почти страшно. И ещё страшнее от того, как резко он обрывается. — Или то, что я такой ущербный, тебе и мешает?.. — Саймон... — Может, боишься меня задеть? Обидеть? — Саймон. — Конечно, все ведь должны заботиться о калеках, иначе это будет амораль... Дэвид затыкает рот Саймона ладонью, он не знает, как ещё выразить то, насколько ему претит каждое его слово, и так проходит минута, может, две. А потом Саймон медленно, осторожно убирает руку Лезерхоффа от своего лица и говорит почти шёпотом: — Давай, Дэвид. Сделай это, ты ведь хочешь, — и выглядит Хенрикссон неожиданно спокойным, будто он давно уже решил, что так всё и будет. Он стягивает с себя футболку и сам притягивает к себе Дэвида, не давая ему времени на размышления. Он целует его, дёргает кофту, и когда Лезерхофф снимает её, кладёт ему руки на плечи, проводит пальцами по груди, обнимает за талию. Дэвид целует Саймона в шею, касается губами ключиц, и он знает, что должен остановиться, но уже поздно. Он просто не может отказаться от происходящего, это выше его сил. Вдруг это его единственная возможность? Ощущение неправильности оседает горечью чернил на языке, и Дэвид зажмуривается на секунду, сосредотачиваясь на гладкой, тонкой кожей под его ладонями. Он слишком давно мечтал об этом. Дэвид опускает Саймона на подушки, покрывает поцелуями его грудь и живот, прикусывает и облизывает соски, и всё, чего он хочет — это услышать стоны Саймона, но он молчит, и только сжимает пальцы в волосах Дэвида всё сильнее, пока тот расстёгивает его джинсы. Саймон смотрит в потолок безучастно, пока Лезерхофф стягивает с него и с себя оставшуюся одежду, и здесь уже нет места смущению, ведь Саймон сам всё это начал. Дэвид оглаживает его бёдра, забывая, что как раз там граница, за которой он ничего не чувствует. Дэвид чувствует дорожку тонких шрамов под своими пальцами, целует снова живот Хенрикссона, и он никогда раньше этого не делал, но учиться ведь никогда не поздно. Дэвид облизывает губы, обхватывает ладонью член Саймона и берёт в рот головку. Обводит её языком, посасывает, экспериментируя, и судя по судорожному вздоху, он делает всё правильно. Главное — не обращать внимания на боль в плечах, которые Саймон отчаянно царапает, стараясь сдерживать стоны. Дэвид чувствует, как ствол твердеет у него во рту и берёт глубже, стараясь сделать Саймону как можно приятнее. Сам он может немного подождать, не так ли? Он сильнее сжимает губы и медленно двигает головой до тех пор, пока не слышит первый тихий стон. Саймон не испытывал ничего подобного никогда раньше, и всё, чего ему хочется — заставить Дэвида двигаться быстрее, податься бёдрами на встречу, но он не может. Всё, на что у него хватает сил — это дышать прерывисто и тяжело, и он совсем не хочет думать о том, что будет дальше. Но, очевидно, его мнение об этом расходится с мнением Дэвида. Саймон не сопротивляется, когда его аккуратно, как куклу, переворачивают, и даже помогает Дэвиду подложить под свой живот пару подушек. Это ведь так неудобно, когда твой партнёр не может сам удержаться на ногах, не так ли, Лезерхофф? Саймону хочется горько засмеяться, но он лишь прикусывает губу, когда чувствует, как Дэвид раздвигает его ягодицы. Он утыкается лбом в ладони и пытается дышать, когда чувствует, как в него проникает палец Лезерхоффа, и он мечтает лишь о том, чтобы это скорее закончилось. Он не может уйти от прикосновения, не может всё это остановить, он ведь сам начал, и всё, что ему остаётся — это терпеть и ждать. Он читал, что в какой-то момент должно стать приятно. — Саймон? — шепчет Дэвид, и лучше бы он этого не делал. — Ты в порядке? — Всё хорошо, — говорит Саймон немного хрипло и надеется, что ему сейчас можно верить. Но Дэвид слишком увлечён процессом, чтобы задуматься об этом хоть на секунду. Не то чтобы ему было всё равно, но на самом деле вопрос был чисто риторическим. Ощущение чего-то инородного внутри становится сильнее, и это очень странно и неприятно, когда тебя вот так растягивают, но Саймон лишь морщится и молчит, он всё ждёт, когда же наступит тот момент, после которого все проблемы отодвигаются на задний план. И когда, проталкивая пальцы глубже, Дэвид задевает что-то, Саймон выдыхает почти облегчённо. Это повторяется несколько раз, и Саймон уже не думает, что всё это было зря. А потом Лезерхофф смазывает его ещё раз собственной слюной и начинает входить, придерживая его за бёдра. Саймон помнит, в различных порно, которые он видел почти уже полгода назад, все начинали активно стонать именно на этом моменте, но почему же ему, чёрт возьми, так больно и совсем не до этого? Он зажмуривается, впивается пальцами в простыни и пытается абстрагироваться, но это не самая лёгкая задача, когда ты лежишь с членом у себя в заднице. И Дэвид уже не спрашивает, всё ли в порядке. Дэвид начинает двигаться, сначала медленно из-за сопротивления чужого тела, затем быстрее, и сам он тяжело дышит и не старается сдерживать стоны. Он наконец чувствует слияние, о котором так много думал, он делает то, что так часто ему снилось, и не стоит говорить о том, что он видел, когда принимал слишком много антидепрессантов. Тразодон, имипрамин, амитриптилин. И не только. Дэвид целует спину Саймона, проводит языком по выпирающим позвонкам, медленно, чувственно, и толкается вперёд, мечтая о том, чтобы и Хенрикссону тоже было приятно. Как и ему сейчас, но спросить он боится. Что, если Саймон скажет «нет» на вопрос, всё ли хорошо? Но Дэвиду и не нужно спрашивать — Саймон начинает вторить его стонам совсем тихо, и неважно, что стонет он от боли с лёгкой примесью удовольствия от того, что иногда Дэвид двигается под нужным углом, иногда толкается достаточно глубоко. И всё, что Саймону остаётся, это обхватить ладонью свой член и начать двигать рукой в такт, потому что ему ведь тоже хочется кончить. Может, именно это и поможет ему отвлечься? Всё это так нелепо, так глупо, что Саймон смеётся едва слышно, и тот момент, когда он забрызгивает кровать спермой, почти сразу вслед за Дэвидом, кажется ему апогеем их безумия. И после оргазма он смеётся громче, почти истерически, но прекращает раньше, чем Лезерхофф успевает спросить, в чём дело. Дэвид слишком увлечён собственными ощущениями. Он вытаскивает подушки из-под Саймона, который так и остаётся лежать, не двигаясь, и безвольно позволяет Дэвиду повернуть себя на бок и обнять со спины. Хенрикссон изо всех сил игнорирует то, как сильно внутри всё ноет. Какая к чёрту разница, если его накрывает ощущением бессмысленности всего происходящего? Какая разница, если прямо сейчас он готов пустить пулю себе в лоб, потому что его последняя надежда оказалось бесплодной? — Как ты? — спрашивает наконец Дэвид и целует его в плечо со всей нежностью, на которую способен. Саймону кажется, что эта нежность разъедает его изнутри. — Прекрасно, — говорит он ровно и поджимает губы, стараясь держать себя в руках. Дэвид гладит его пальцами почти невесомо, утыкается носом в шею и чувствует себя счастливым впервые за долгое, очень долгое время. Ему давно не было так тепло и уютно, и хочется, чтобы так было всегда, и пусть ничего не меняется. Дэвид думает об этом за секунду до того, как слышит нечто, что заставляет мороз пробежать по его ещё разгорячённой коже. Дэвид слышит всхлип. Дэвид замирает, он не дышит и надеется, что ему просто показалось, но этот звук повторяется, ещё тише, чем до этого, но повторяется. И Дэвид чувствует, как всё внутри сжимается от волнения. — Саймон?.. Хенрикссон молчит, лишь напрягается сильнее, когда Лезерхофф пытается повернуть его к себе лицом, и Дэвид чувствует, как вздрагивает плечо под его рукой. — Саймон, в чём дело? Пожалуйста, не молчи. Я не понимаю... И когда он снова пытается развернуть Саймона к себе, тот поддаётся, и Дэвид видит на секунду, как блестят в свете фонаря его влажные от слёз щёки. А потом Саймон прячет лицо у Дэвида на груди, и когда тот, больше не задавая вопросов, потому что страшно знать правду, обнимает Хенрикссона и успокаивающе прижимает к себе, Саймон начинает рыдать по-настоящему, больше не пытаясь сдерживаться. Обманывать Дэвида также бессмысленно, как и себя, и Саймон всхлипывает снова, задыхаясь от слёз, хватая ртом воздух, и когда он в бессильной злобе и таком же бессильном отчаянии ударяет Лезерхоффа кулаком в грудь, единственное, что тот может разобрать в почти бессвязном бормотании, это: — Почему, почему я? Почему, почему, почему... И Дэвид уверен — это первые слёзы Саймона с момента аварии.