Не то чтобы

Дэвид идёт домой быстрым шагом и с настойчивым ощущением, что что-то не так. Что что-то должно случиться, потому что Саймон вот уже третий час не отвечает на звонки. Он часто так делает, но обычно сдаётся после пяти-шести пропущенных вызовов. Сейчас на экране его телефона высвечивается сообщение о четырнадцати звонках и шести SMS. Не то чтобы Дэвид действительно волновался, не то чтобы он действительно верил, что что-то случилось, просто это настойчивое ощущение заставляет сердце стучать слишком быстро. Заставляет вспомнить о том, что в кармане у него лежат таблетки, которые тут же охотно ложатся в пальцы, стоит только ему сжать руки в кулаки, пытаясь убедить себя в том, что нет смысла спешить. Но он идёт всё быстрее. Он не хочет думать о том, что что-то действительно может быть не так. Но мысли о ванной, залитой кровью, о передозировке обезболивающими, об ореоле из мозгов на стене, эти мысли не оставляют его в покое. Он не думает только о намыленных верёвках. Не то чтобы ему не нравился этот способ самоубийства, просто сложно повеситься, если у тебя парализованы ноги. Хотя ручку двери, конечно, никто не отменял. Дэвид перебирает таблетки в пальцах, убеждая себя в том, что сейчас не время. У него внутри всё сжимается от беспокойства, сердце бьётся в панике где-то в районе горла, но что-то подсказывает ему, что когда он придёт, ему нужен будет здравый рассудок. Чтобы, в случае чего, он сразу смог окончательно сойти с ума. С такими вещами не стоит медлить. Поэтому он просто сжимает таблетки всё сильнее, ещё немного ускоряя шаг. Чем ближе к дому, тем быстрее, и Дэвид уже почти бежит перед тем, как оказаться у входной двери. Он останавливается на секунду, чтобы перевести дыхание, ему совсем не хочется идти внутрь, но он открывает дверь, перешагивает порог и прислушивается. Тишина. Дом как будто мёртв, и Дэвид надеется, что Саймон просто спит, хоть и не верит в это. Саймон почти никогда не спит. А Дэвиду почти никогда не везёт. Тишина слишком тревожная, она давит на уши, бьёт по барабанным перепонкам, хотя, возможно, всё это Лезерхоффу только кажется, возможно, всё это просто начинающаяся ломка, но сейчас он был бы рад любому звуку. Даже звуку выстрела. Сразу появилась бы определённость. Дэвид идёт к комнате Саймона, не зная, что он там увидит, ноги почти не сгибаются от волнения, Дэвид слишком напряжён, и на самом деле, он уже давно боится, что рано или поздно Хенрикссон не выдержит. Он давно боится, что однажды возвращаться домой ему станет не к кому. Боится до ночных кошмаров, до жутких приходов, что однажды Саймон не выдержит и пустит пулю себе в лоб. И Дэвиду даже не нужно читать его книгу, чтобы понять — он может. Лезерхофф это просто знает. Он открывает дверь как можно тише, но Саймон слишком увлечён собственными делами, чтобы обратить внимание на что-то помимо того, что он держит в руках. Хенрикссон сосредоточенно взводит курок чёрного пистолета, Дэвид не видит, но этот звук, первый, который уничтожает эту кошмарную тишину, этот звук он не перепутает ни с чем. По комнате раскиданы смятые комочки исписанной мелким нервным почерком бумаги. Жалкие обрывки истории Саймона, мыслей Саймона, сумасшествия Саймона. На полу валяются коробочки из-под таблеток, пустые и полные, на полу валяются обезболивающие и антидепрессанты, система жизнеобеспечения для них обоих, маленькие белые кусочки счастья или опустошающего отчаяния, это уж как повезёт. Дэвид должен что-то сделать, у него всего пара секунд, пока Хенрикссон поднесёт пистолет к виску и будет слишком поздно, но звук передёргиваемого затвора парализует его, и он теряется, он не может пошевелиться и не знает, что сказать. Как часто вы спасаете своих любимых от самоубийства? Дэвид пытается успокоиться, его ощутимо трясёт, и он уже заранее готовится потерять остатки рассудка. Он делает осторожный шаг вперёд, ещё один и он сможет выхватить пистолет из руки Саймона. Он делает шаг вперёд, и россыпь маленьких белых таблеток предательски хрустит под его ногой. Саймон резко оборачивается, вскидывая пистолет, направляя его на Дэвида. У Саймона взгляд совершенно безумный, взгляд человека, который потерял всё, и его палец дёргается на курке. Дуло смотрит Дэвиду прямо в лоб, но курок ещё не нажат. Дэвид уверен, одно неверное движение — и первая пуля достанется ему. — Саймон? — Дэвид шепчет: — Саймон, пожалуйста... давай ты опустишь пистолет. Он поднимает ладони в международном примирительном жесте и ни секунды не надеется на то, что это поможет. — Пожалуйста... давай поговорим. Руки дрожат, Дэвид почти не дышит, кажется, один неверный вдох и... Не то чтобы Дэвиду очень хотелось жить, просто он почему-то верит, что всё ещё может быть... — Только попробуй, — голос Саймона хриплый, как будто он болеет. Или как будто он плакал или кричал. — Только попробуй сказать, что всё будет хорошо, и я выстрелю, обещаю. Саймон смотрит Дэвиду в глаза, он дышит тяжело и часто. Ни на секунду не отводя взгляд, он медленно подносит пистолет к виску. Палец на курке чуть дрожит. Не то чтобы Дэвиду хотелось умереть, но ему гораздо больше нравилось, когда дуло было направлено на него. — Давай, — говорит Саймон, его голос дрожит почти так же незаметно, как и палец. — Давай, скажи, что всё будет хорошо. Посмотрим, что тогда будет. Хенрикссон на грани истерики. Не такой, как обычно, он не будет кричать, не будет плакать, не будет нервно курить. Он на грани такой истерики, когда одна пуля решает все проблемы. — Не будет, — послушно говорит Дэвид, не отрывая взгляда от пальца на курке, не опуская рук. — Всё хорошо уже точно не будет. Но может стать немного лучше, если ты отдашь мне пистолет... пожалуйста, Саймон. Лезерхофф не психолог, он не знает, что нужно говорить, он знает, что если тебе плохо, нужно принять несколько таблеток, но это явно не тот случай. Сложно придумать подходящие слова, когда от чувства тревоги уже начинает тошнить. Когда понимаешь, что вот-вот можешь лишиться единственного, из-за кого сам цепляешься за жизнь. Единственного, кому ты хоть немного нужен. Внутри всё сводит от парализующей паники, и Лезерхофф просто хочет, чтобы всё закончилось. — Если ты выстрелишь, — говорит Дэвид, глядя в глаза Саймона, пытаясь увидеть в них сомнение, — если ты выстрелишь, то и мне тоже придётся. Но я не уверен, что смогу... так что, если хочешь покончить со всем этим... — Дэвид опускает руки, медленно, больно закусывает губу на секунду, и ему на самом деле безумно страшно. Сейчас Саймон хуже всех выдуманных ими монстров. Потому что Саймон реальный, и у него в руках пистолет. Дэвид сжимает руки в кулаки, и он почти уверен, что эти слова, которые он произнесёт сейчас, могут стать последними словами в его жизни. — Если хочешь покончить со всем этим, то... начинай с меня. Саймон заметно вздрагивает и смотрит на Дэвида с недоверием. Он не верит в то, что слышит, но проблем со слухом у него никогда не было. Хенрикссон сглатывает, хмурится и часто дышит, чувствуя себя загнанным в ловушку. Он бы выстрелил в Лезерхоффа всего минуту назад, но теперь... теперь почему-то не может. Пистолет в руке начинает дрожать, и Саймон просто разжимает пальцы. Тот падает на пол с громким стуком, от которого дёргается уже Дэвид. И наконец-то глубоко, прерывисто вдыхает. Он никогда в жизни не чувствовал такого облегчения. И пусть взгляд Саймона пустой и безразличный, он жив. Всё, кроме смерти, можно исправить. Дэвид готов заплакать от облегчения, оно накрывает его с головой, только сердце никак не может успокоиться, и он вдруг падает перед инвалидным креслом на колени, беспомощным движением хватая Хенрикссона за худые лодыжки. Дэвида ощутимо трясёт, и он чувствует тонкие пальцы Саймона в своих волосах. Он жмурится, пытаясь прийти в себя, чувствуя, как щиплет глаза. Ему снова хочется верить, что они смогут справиться со всеми проблемами, они смогут всё исправить... Дэвид утыкается лбом в колени Саймона. Саймон ничего не чувствует.