Поиграем в желания?

Хайнц смотрел то на брата, нависающего над ним, то на собственные связанные руки. — Ч-что это значит? — голос немного дрожал и был чуть более хриплым, чем обычно. Роджер счел пощечину хорошим ответом. Звук удара разнёсся по всей комнате. — Знаешь ли ты, Хайнц, что я всегда добиваюсь того, что хочу? — спросил мэр. Его голос больно врезался в уши, как бур в нефтяную скважину, слова пробирались в самый мозг и пульсировали там. Сердце бешено стучало, всё казалось невероятным, нереальным и просто невозможным. — Ну, и что же ты хочешь? — так же тихо спросил учёный. Снова удар. И снова по лицу. Во рту ощущался металлический, омерзительно-солёный привкус собственной крови. Кажется, он сильно прикусил язык. — Тебя. Простой, слишком конкретный, до невозможности понятный ответ заставил всё сжаться внутри. Он бросил на брата испуганный взгляд, проверяя, не шутит ли он. От прежнего мэра не осталось ни следа: обычно спокойный, уравновешенный, доброжелательный Роджер с вечно-вежливой улыбкой на лице сейчас нависал над ним, как хищник над раненным зверем, несколько прядей волос выбились из идеальной укладки, на лбу виднелись капельки пота, пошлая ухмылка исказила лицо. Но что пугало и гипнотизировало одновременно — это глаза. Глаза цвета беспокойного моря, обычно излучающие доброту и свет, сейчас просто пожирали Хайнца. Его буквально раздевали взглядом, однако, с действиями не спешили. Доктор заерзал. По крупице он собирал своё самообладание, чтобы не завопить от страха, который вжимал его в пол, как кот пойманную мышку. Снова удар, сильнее двух предыдущих вместе взятых. Брызги крови составили на полу непонятный, уродливый узор. Снова этот отвратительный привкус. Доктор молча переносил удар за ударом, глотая собственную кровь. — Догадываешься, за что? — хрипло спросил Роджер. Учёный отрицательно помотал головой. — За инаторы. — Удар. — За все их разрушительные последствия. — Удар по другой щеке. — И за всех твоих девушек. — Снова удар. — Дешевые шлюшки! — Роджер в приливе ярости и адреналина в крови сжал зубы и приложил огромное усилие, чтобы не ударить брата ещё раз. У того была сильно разбита губа. Он часто сглатывал. Кровь. — А что тебе до бывших девушек? — ровным тоном спросил он, хотя дыхание было прерывисто. — Ты мой. — прорычал Роджер. В доказательство он схватил доктора за плечи и придвинул его ближе, словно боясь, что его заберут. Мысли хаотично и беспорядочно, как молекулы в газе, метались в голове злобного учёного, в то время, как в голове его брата был полный порядок. Он хотел — он получит. И неважно, связывают ли их родственные узы или нет. Он начал покрывать тонкие губы поцелуями, с особой нежностью обходясь с ранкой, словно извиняясь. Возбуждение накатило душной волной, он прижал доктора к себе, запуская руки в растрепанные волосы, и постарался выкинуть из головы несвоевременные мысли о морали и совести. Учёный ничего не делал, пытаясь лихорадочно переварить происходящее. Все мыслительные процессы прервались, когда Роджер углубил поцелуй, вторгаясь теплым, влажным языком в рот доктора. Того как током ударило, он снова заерзал на ковре в попытках что-то предпринять, чувство беззащитности и даже паники охватило его. Полустершееся из памяти ощущение от того, каково это – быть желанным для кого-то — вспыхнуло с новой силой, особенно, когда Роджер, снова ухмыльнувшись, звякнул пряжкой его ремня. Вырываться было глупо, Хайнц прекрасно это понимал. Роджер начал спускаться ниже, коснулся губами шеи, с губ доктора сорвался тихий стон, что дало понять партнёру, что он на правильном пути. Доктора же поцелуй в шею выбил из калеи: он, сжав зубы, изо всех сил пытался скрыть нарастающее возбуждение, задерживал дыхание, чтобы проглотить стоны, старался унять дрожь в теле. Роджер, заметив это, положил руку пониже живота брата и через мгновение резко сжал член, ощущая мощную эрекцию. Член ответил пульсацией, стон, слишком долго сдерживаемый, вырвался наружу, раздирая горло. — Вижу, тебе нравится то, чем я тут занят. — расстегнув ширинку, рука скользнула ниже, касаясь плоти, вырывая ещё один на удивление пошлый для Хайнца стон. Роджер начал медленно спускаться вниз, целуя поверх одежды горящее огнем от возбуждения тело. — Что ты... — прохрипел учёный. Его разрывали понимание неправильности и аморальности ситуации и невероятные ощущения, которые эта ситуация дарит. — Сейчас увидишь. — Ты же не... Ааахххнг... — Роджер времени не терял, и размышления уступили место малоконтролируемому удовольствию: оно скапливалось внизу живота, отдаваясь в члене мучительной пульсацией, рождая жажду. Жажду каких-то немыслимых для Хайнца безумств. Мэр провел кончиком языка по всей длине члена. Нежные, очень осторожные губы обхватили головку, язык чувственно кружил вокруг, заставляя отодвинуть всё, что волновало, на второй план, в частности то, что происходящее — нарушение всех мыслимых и немыслимых табу. — Хороший мой... — прошептал тем временем Роджер, избавляя доктора от лишней, мешающей и раздражающей одежды, покрывая быстрыми влажными поцелуями живот, внутреннюю часть бедра, колени, периодически поднимая глаза на красного от смущения и возбуждения брата. Совесть кольнула и отступила, смытая выражением бесконечной нежности, с которым Роджер склонился к губам доктора, властно запустив в волосы ловкие пальцы. Хайнц сдался. Жадный поцелуй, заявляющий права, настойчивый. Гладкая кожа, запах, такой родной, но сегодня будто заново открытый. Упирающийся в живот член, блестящие яркие глаза — так близко, что самое время потерять голову. И снова поцелуй в шею. Доктору ничего не остается, как выгнуться и бесстыдно стонать. Ещё один поцелуй и он кончит прямо сейчас. Верёвка отпускает руки, которые сами, вопреки воли хозяина, оплетают широкую спину. Нетерпеливые губы снова касаются шеи, растворяя в жгучем поцелуе последние сомнения. Проглоченное, потонувшее в стоне имя вырвалось из груди. Хайнц закусил губу, смутившись сам себя. — Не сдерживайся. — уговаривает Роджер горячим сбивчивым шепотом, раздвигая колени брата. Он осторожно вставляет первый палец. Доктор прогнулся в спине и сдавленно застонал. Его шлёпнули по бедру. — Не сдерживайся! — почти приказной тон, но с невероятной теплотой в голосе. Нежные поцелуи осыпались на плечи учёного, тот впитывал разгорячённой, чувствительной кожей каждый из них. Опьяняюще-настойчивый поцелуй в губы, от которого по телу пробежали табуны мурашек. — Больно? — палец продолжал плавные движения. — Да... Продолжать. Он дышал часто и поверхностно, изо всех сил сдерживая самые пошлые стоны, испытывая стыд от острого, почти болезненного желания быть натянутым на член. Именно так. Хотелось принимать, отдаваться, подставляться, подчиняться и покорно стонать под ним. Роджер аккуратно, но сильно толкнулся внутрь, хрипло обжигая дыханием ухо. Он плавно двигался, проникая с каждым разом всё глубже, нежно, настойчиво и неотвратимо. Дальше всё слилось в один жаркий ком ощущений: стоны, руки, ласкающие все, до чего могли дотянуться, и собственное пронзительное, безумное удовольствие,захватывающее мозг и тело, пронзающее до самого нутра, до сердца, которое, казалось, давно превратилось в никому не нужную мышцу. Кровь гулко стучала в висках, заставляя зажмурившись, прикусив губу, подаваться навстречу уверенным движениям Роджера. Вспышка эмоций и удовольствие обожгло мозг, порождая спазм в мышцах и неконтролируемые, несдерживаемые стоны, рвущие изнутри. Хайнц невольной оставил на спине брата длинные, неглубокие царапины. Тот не заметил такого пустяка на пике эйфории. Жарко выдыхая партнёру в шею, он ощутил, как дрожь пробежала волной по всему телу, встречаясь с волной накрывающего с головой оргазма, создавая резонанс эмоций, ощущений, от которых немели кончики пальцев. Он упал рядом с братом, метнув секундный взгляд на худые запястья, а точнее на след верёвки. Он перевел взгляд на лицо. Его озаряла улыбка удовлетворения. Дыхание постепенно приходило в норму, устраняя головокружение. Эйфория и истома постепенно отступают, оставляя в мозгу Хайнца тысячу невидимых мыслей-иголочек. "Что я теперь буду делать?" "Как мне теперь общаться с ним?" "Какой из способов самоубийства самый быстрый и надежный?" "А убийства?" Весь этот мысленный сыр-бор прервался, когда сильная рука сгребла его, притягивая ближе и прижимая к тёплому телу. — Спи. — сказали над самым ухом. Доктор решил, что это сейчас лучшее, что он может сделать. Уже в полусне он чувствовал аккуратные поцелуи и тихий, боящийся разбудить шёпот: "Я люблю тебя, мой злобный учёный."