Закон постоянства

Баст собрала его заново. Тутимаос считался особенной мумией — Дрейки сумели перевезти все канопы с его внутренними органами. Стоило Джанет покинуть подвал в третий раз, Баст приступила к работе. Тутимаос был освобождён от тряпичных оков, а его внутренности заняли своё место. Все его мышцы свело в болезненной судороге — органы начинали функционировать впервые за тысячи лет. Он впервые за много веков сделал вдох, наполняя воздухом обновлённые лёгкие, и тут же зашёлся в крике и задрожал. Боль была невыносимой. Но ещё невыносимее был ужас, паника, которая охватывала его с каждым мгновением всё больше. Он снова остался один. Стало хуже, когда комнату залило жёлтое сияние. По крайней мере ему казалось, что оно ярче солнца. Его глаза не открывались с самого жертвоприношения, не говоря уже о том, как сильно они отвыкли от света. Тутимаос зажал глаза руками, снова зайдясь в крике и пытаясь уговорить Гора, Ра и Исиду спасти его от этого слепящего солнца, помочь и не бросать к грешникам без суда. Он причитал, пока кто-то не схватил его за плечи и не заставил сесть. По коже пробежал холодок — он почти забыл это чувство. В его родной стране так редко бывали холодные дни, да и лет с тех пор прошло немало, что он осёкся и застыл. Кто-то обращался к нему, и голос звучал одновременно громко и тихо. Тутимаос не мог разобрать ни слова. Что это? Язык приспешников Сета? Куда он попал? Его тряхнули за плечи, и Тутимаос мотнул головой и моргнул. Свет всё ещё был слишком ярким, но он смог рассмотреть фигуры мужчины и женщины. У мужчины был резкий голос, у женщины — мягкий. Когда глаза пообвыклись, он смог рассмотреть пару получше. Бледные, будто мертвецы. Он таких за свои шестнадцать лет и не видел. — Кто вы? Что вам от меня нужно? — спросил он, но его, кажется, не поняли. Тутимаос попытался резко встать, но ноги не слушались, и он упал обратно в саркофаг, больно приложившись копчиком. Женщина что-то сказала мужчине, погладив его по плечу. Казалось, что она сейчас заплачет, глядя на Тутимаоса. Он не знал, что это значит. Мужчина обидел её? Он должен за неё вступиться? Он сложил руку в кулак и попытался ударить, но вместо этого завалился на бок. Его подхватили, завернули в какую-то тёплую тряпку, и женщина оттолкнула мужчину, начав растирать Тутимаосу плечи. Они переговаривались о чём-то. Мужчина подошёл к его саркофагу и долго рассматривал что-то, потом снова заговорил с женщиной. Тутимаос слушал внимательно, хотя не понимал ни слова, пока не услышал первое знакомое. «Баст». Он вскинулся и повторил: — Баст! — и задрожал, вспомнив свою смерть. Он нащупал уродливый шрам на груди, откинул одеяло и указал на него. — Баст, — надеясь, что белые варвары, не понимающие его высокий язык, поймут, что он говорит о жертвоприношении. Женщина уставилась на шрам и покачала головой. Смахнув слезу, она снова закутала Тутимаоса в плотную ткань и обняла крепко, но осторожно. Тутимаос хотел вырваться поначалу, но она обнимала его так нежно, как не обнимала родная мать. Он обмяк в её руках, и, когда она снова отстранилась, спросил: — Зачем Боги послали меня к вам? Но она не ответила, хотя, кажется, поняла. Она провела рукой по его щеке и сказала что-то очень простое. Но значение ускользало от Тутимаоса. Она была рада ему. Мужчина был рад ему. — Баст, — повторил мужчина. Тутимаос наклонил голову и прикрыл глаза, размышляя. Баст была мудрейшей из богинь. От её довольства зависело плодородие их земель, плодородие их скота и плодородие их женщин. Она хранила домашний очаг и защищала семьи от напастей. Она была так могущественна, что Тутимаоса принесли ей в жертву, чтобы она не отворачивалась от его страны. Вспомнив это, Тутимаос потёр глаза и снова посмотрел на мужчину и женщину перед ним. Они сидели напротив, держась за руки, и глядя на него с надеждой. Его не судили не потому что Боги оставили его. Его не судили, потому что Баст хотела дать ему второй шанс — и дала ему новых родителей. Новых родителей и целый новый мир. Ему предстояло всё начать сначала.

***

Его звали Тутимаос. Имя его было древним и означало, что он сын бога Тота — бога мудрости и знаний. Он мог бы стать мудрейшим из фараонов, если бы Баст не потребовала в жертву первенца тогдашнего правителя, и линия его жизни не изменила бы своё движение. Сделав петлю, Баст забросила её далеко в будущее, и Тутимаос проснулся в двадцатом веке. Он больше не мог зваться сыном Тота, потеряв его покровительство, но и сыном Баст не был. Он вспомнил своё имя, пока учился снова ходить, чтобы выйти из подвала, и начал повторять его, складывая руки на груди. Это было единственное слово его древнего языка, которому Тутимаос научил их, уступив воле Богини. Всё, что он когда-то умел и знал, приходилось разучивать заново. Первым словом, которому его научили Дрейки, стало слово «семья». Женщина объяснила его, обведя рукой по комнате, указав на него, на себя и мужа, и лишь удостоверившись, что Тутимаос понимает её объяснение, продолжила. Их звали Джанет и Джек Дрейки. Им было предназначено стать его любящей семьёй. Той, что не убьёт его на алтаре. И именно любящими они и были. Стоило глазам Джанет встретиться с обновлёнными глазами Тутимаоса, как она приняла его. Дрейки были странными — даже для археологов. Они не просто верили в Богов, ставших теперь языческими, но и с готовностью принимали всё странное и необъяснимое, что происходило с ними на раскопках. Нахождение и пробуждение Тутимаоса, пожалуй, было верхом необычайного из того, что выпадало на их долю, но даже тогда они с готовностью приняли мальчика, который был мёртв на протяжении нескольких тысячелетий. Джанет просила Богов послать ей дитя — и Баст исполнила её просьбу. Сложнее всего было первый месяц. Тутимаос почти не знал языка, но очень быстро учился. Джанет целыми днями занималась с ним, помогала узнавать новые слова и учила читать. Мальчик обучался удивительно легко, будто сами Боги помогали ему. Может, это Тот, сыном которого он когда-то звался, проявлял своё расположение? Джек Дрейк потянул за пару ниточек, вспомнив, кто и почему ему должен, чтобы без проволочек усыновить ребёнка, у которого не было ни документов, ни истории. Дрейки придумали целую байку о том, что этот мальчик пробрался в саркофаг и спрятался там вместе с мумией, и что его хитрость так полюбилась им, что они решили его усыновить. Время шло, и имя Тутимаос изнашивалось. Тот по-прежнему покровительствовал его разуму, но в остальном мальчик существовал только благодаря Баст. Среди старинных находок Дрейков была и крохотная статуэтка Баст, и Тутимаос каждый день возносил ей хвалы и молитвы, благодаря за второй шанс. Джанет вторила ему на своём странном языке, который назывался английским. И всё же ему было необходимо новое имя. Джанет выбрала несколько и показала ему, заставив прочитать значение каждого. Тутимаос старательно проговаривал слова, изредка вскидывал голову и удивлённо глядел на мать, молча спрашивая, что значит то или иное. Имя «Тимофей» — «Тимоти» — было греческим. Оно значило «почитающий Бога», а Тутимаос почитал Баст. В выборе этого имени было что-то ироничное и странное, но он всё равно отказался от других вариантов. Вторым его именем стало «Джексон», и он считал это честью. Теперь он стал сыном Джека, и даже его имя сообщало об этом. Лучшими его спутниками на очень долгое время стали книги и радио. Радио выглядело как огромная деревянная коробка, заострённая кверху, с симметричными вырезами для динамиков. К тому времени Тутимаос — Тим — уже видел христианские храмы на картинках в энциклопедиях, и сначала сощурился, глядя на странную коробку. — Я думал, — он говорил, выдерживая паузы и тщательно подбирая слова. Слов с каждым днём было всё больше, так что и выбор рос, — они больше. — Он указал на радио. — Это не храм, Тим. — Джанет протянула к коробке руку и что-то на ней покрутила. — Это называется радио. — Радио? — Тим приблизил лицо к коробке, и оттуда вдруг раздался голос. Тогда он немного испугался, отпрянул и нахмурился. Хотя ему, безусловно, стало интересно, что за существо скрыто в коробке и как оно там помещается, и почему говорит человеческим голосом. Он обошёл её несколько раз, ощупал со всех сторон, куда мог дотянуться, и попытался заглянуть в прорези, но никого там не увидел. — Радио — это механизм, — сказала Джанет, отсмеявшись в кулак. К тому времени Тим уже знал, что механизм — это что-то, состоящее из множества деталей. Механизмы могли быть заводными, могли быть простыми или сложными, а могли работать от электричества. Электричество тоже пока было для него загадкой, но в бывшем наследнике египетского трона уже проснулось любопытство и жажда знаний. От радио шёл толстый провод, так что Тим сразу же переспросил: — Электрический? — Да. — Джанет кивнула. — Он передаёт нам слова живых людей, находящихся в другом месте. — Передаёт? — Тим пробормотал слово ещё пару раз, перекатывая его по языку и будто пробуя на вкус: — Передаёт… Джанет задумчиво постучала пальцами по подбородку. — Если я что-то запишу и отдам тебе, чтобы ты отдал это отцу — это и будет передача. Радио передаёт голос. Односторонне. Это значит, что задавать ему вопросы ты не можешь, — объяснила она. Тим пожевал щёку, обдумывая полученную информацию. — А я смогу учить новые слова? — Он указал на радио. — И спрашивать значение у тебя. Или у отца. Джанет кивнула. Ещё она разрешила ему подчёркивать слова в энциклопедиях. Карандашом, чтобы можно было потом стереть полосы, но так он учился и новым словам, и читать. В какой-то момент он начал кропотливо воспроизводить на бумаге буквы, но не слишком увлечённо, решив, что бегло писать он научится немного позже. Тим всё чаще использовал интуицию, пытаясь поддержать беседу. Даже когда подбирать слова стало легче, он всё ещё говорил немного неторопливо. Он много слушал — родителей и радио — и запоминал, как звучат отдельные фразы, даже если слова толком не понимал. В разговоре он осторожно перебирал в голове варианты, подставляя разные, пока ему не казалось, что предложение звучит правильно. Так прошло несколько месяцев, пока он не заговорил спокойнее и увереннее. Обращаться со словарём стало проще, и Тим стал осваивать письменность. Джанет купила ему учебники по грамматике. Там тоже было много не самых знакомых слов, но родители ни разу не отказали ему в помощи. Он понемногу начинал разбираться в том, как правильно говорить, как писать, и как не выглядеть совершенно безграмотным. Ему предстояло наверстать ещё очень многое, и он с нетерпением ждал каждой новой возможности, но умело распределял приоритеты. Сначала речь и словарный запас. Потом всё остальное. На будущий год он должен был пойти в школу. По крайней мере, Дрейки на это надеялись, пока в какой-то момент не заметили, что Тим не растёт, и от идеи обучения с обычными детьми пришлось отказать. Его волосы оставались той же длины, как в тот день, когда он только проснулся. Не росли и ногти, осторожно состриженные с его рук и ног Джанет в первые дни. Его тело не обновлялось, и вывод был только один. Умерев, он навечно замер в том времени и в том возрасте. Ему дали второй шанс и любящих родителей, но не дали второго шанса на полноценную жизнь. Он учился дома. Что-то он учил сам, в чём-то ему помогали родители. Периодически Джек и Джанет нанимали учителей на дом. Он схватывал на лету и стремился узнать ещё, восстанавливая всё, что знал раньше. Уделив особое внимание своей стране, Тим с огорчением понял, что их могилы расхищают, а от культуры остались лишь жалкие ошмётки. Он как мог передавал всё, что знал, родителям, но даже это давалось непросто. В конце концов, это ему нужно было привыкнуть и смириться. Влиться в чуждый ему мир и сделать его своим родным. Джек и Джанет помогали ему мириться с собственным положением. Рядом с ними он почти не замечал того, что могло его напугать, вместо этого концентрируясь на том, что восхищало. Тем временем мир катился по наклонной. Европу раздирали внутренние междоусобицы, и всё ярче разгорались два красных флага — Третьего Рейха и Советского союза. Мир застыл в ужасе неминуемой катастрофы, которая вот-вот должна была грянуть. Первого сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года Третий Рейх вторгся в Польшу, начав Вторую мировую войну. Тим, всё это время восхищавшийся достижениями пугающего его мира, с ужасом понял, что, называя его современников «древними варварами», сами они ушли от них недалеко. Мир всё ещё страдал от предрассудков. Народы не могли ужиться рядом друг с другом. С каждым днём, с каждым месяцем становилось всё страшнее. Механизмы, которые нравились ему тем, что делают мир удобнее, вдруг оказались страшными чудищами, подобными армии Сета. Снова проливалась кровь. Человечество не изменилось. Его сердце было разбито. Военное время было текучим, будто сироп. Америка, гражданином которой Тим считался, став сыном Джека и Джанет Дрейков, казалось, выжидала. Война шла на другом континенте, далёкая и близкая одновременно. С одной стороны, было ощущение, что это происходит с кем-то ещё, это просто радиопостановка, большая и грубая обманка. Но с другой — он не забывал ни на минуту, что происходит в мире. И что война намного ближе, чем ему казалось. Ей предстояло рухнуть на его новую страну, это нельзя было избежать, и именно это ожидание замедляло время. Дни шли один за другим, но ощущались, как неделя. Дрейки старались жить как раньше. Первая волна призыва миновала и Джека, и Тима, который не мог пойти служить по состоянию здоровья. Седьмого декабря сорок первого года Япония разбомбила Пёрл-Харбор. Американцы, раньше не сталкивавшиеся с подобными нападениями, вступили в войну на следующий же день. Вторая волна мобилизации вновь миновала Дрейков. Тим вновь был слишком болен, чтобы пойти на фронт. Джек был старше, чем нужно для армии. Мир как будто утратил краски, он стал жутким и неуютным, и Тим почти потерял волю к жизни. Сколько бы он ни проспал, люди продолжали убивать друг друга, не в силах поделить территорию. Но сорок первый принёс не только новый виток войны. Ещё он принёс новых богов. Кроме Советского союза и Америки, в войну вступил загадочный остров Темискира. Американская армия получила неожиданную поддержку в лице принцессы амазонок, которую тут же прозвали Чудо-Женщиной. Юная воительница сражалась с мужчинами на равных и принимала участие в операциях намного опаснее, чем остальные солдаты. Вместе с ней ряды солдат пополнил и кое-кто ещё. Его называли Суперменом. Военная журналистка Лоис Лейн успела взять у него интервью и рассказать всему миру о том, что Супермен родился на планете Криптон, погибшей почти сразу же после его появления на свет. Его отправили на Землю, и на Земле он вырос. Он полюбил её. И был готов защищать. Он был чужаком, ребёнком чужого мира. Совсем как Тим. Тим был не один. Супермен воплощал в себе надежду. По разным причинам. И это завораживало Тима. Супермен помог ему поверить, что войну можно остановить. И что Земля ещё может образумиться. В конце концов, она приняла и воспитала Супермена, сделав его чем-то большим, чем просто чужак. Сделав его идеалом, новым сверхчеловеком. Примером для подражания. Супермен не говорил об этом, но он символизировал второй шанс, который дали миру. Мир мог измениться и стать лучше. А мог уничтожить сам себя. Выбор был за людьми. В сорок третьем году его новый отец всё же ушёл на фронт. Джека Дрейка никто не призывал, но Союзническая армия начала программу по сохранению исторического наследия, создав отдел по охране памятников, произведений изящных искусств и архивов. В отряд этот входили искусствоведы и археологи со всего мира, и Джек Дрейк не мог стоять в стороне. Попрощавшись с женой и сыном, он отправился в Нормандию, сохранять культурное наследие цивилизации. Война постепенно сбавляла обороты. Мир менялся. Время ускорялось. Сорок пятый принёс облегчение. Третий рейх капитулировал в мае, Япония — в сентябре. Вторая мировая война закончилась. Джек какое-то время пробыл в Европе, помогая искать соляные шахты, в которых хранились памятники, но повредил ногу, осматривая развалины дома в Польше. Его вернули домой к Рождеству. Он привёз сыну чёрно-белую фотокарточку, на которой он по-дружески обнимал Супермена за плечи. По сравнению со сверхчеловеком Джек казался очень маленьким и щуплым. Перемазанный в пыли, он держал в руке картину Вермеера «Мастерская художника». Супермен широко улыбался, и улыбка эта, казалось, светилась даже на фотокарточке. Вручив её, Джек упомянул, что карточку нужно перевернуть, чтобы прочесть послание. «Твой отец прекрасный Хранитель памятников и отличный человек, Тим! Будь послушным мальчиком, посвяти свою жизнь хорошим делам и дай ему повод собой гордиться. Выше нос!» После стояла подпись и аккуратно прорисованная «S» в ромбе. Это был лучший подарок, которым Тим мог отметить окончание войны. У него появилась надежда. Он ведь и правда мог стать таким же, как Супермен. Вырасти. Заставить отца гордиться. Теперь Рождество они снова праздновали втроём. Тим не совсем понимал, почему они должны праздновать рождение Бога, который не дал Джанет дитя, но в сорок пятом Рождество впервые получилось таким прекрасным. Тёплым. Семейным. Мир приходил в себя после болезненной судороги мировой войны. Супермен и Чудо-Женщина вернулись домой. Возвращались с фронта солдаты. Сороковые подходили к концу, и в Америке начинался бэби-бум. В начале пятидесятых Дрейки продали дом в Нью-Хоуп, Миннесота, и переехали в старый особняк давно почивших родителей Джанет. Особняк был большим, одним из лучших в Готэме, Нью-Джерси. Семья Джанет считалась одной из самых уважаемых и богатых в городе, и теперь эту нишу заняли Дрейки. Надолго ли, они пока не знали. Всё зависело от того, как скоро люди начнут задавать вопросы о Тиме. Готэм был серым и мрачным. Будто фотоснимок, он почти никогда не менялся. В Готэме особенно сильно было заметно, какой контрастной иногда бывает Америка, и Тиму это даже немного нравилось. Готэм давал ему возможность часами наблюдать за проходящими мимо людьми, считая коляски с младенцами. И ещё Готэм дал ему первого друга. Его звали Томас Уэйн.