Быть на их месте

Канада старательно смотрел в бумаги, опасаясь оторвать взгляд от них. Ну что такого, что его не замечают обычно, но игнорировать его вот так, в середине доклада, столь обидным и постыдным образом. Хотя что еще можно было ожидать от бунтаря Америки. Он так гордится своей сексуальной революцией и рьяно внедряет эстетику раскрепощенности (которую называет свободой) в мировое сообщество. Вот только Россия был всегда собраннее и деловитей, что ли. Только все равно, они не желали его замечать, увлеченные друг другом. Кажется, парни целовались. Обернуться, чтобы посмотреть и проверить, не было сил. Но красноречивые звуки были убедительны сами по себе. Краска заливала лицо, и было неприятно. Он здесь должен быть эпицентром встречи, но нет, просто лишний элемент. Ну и что, что уже довольно поздно и все устали, ну и что, что бумаги покрылись мокрыми разбухшими следами, ну и что, что голос был тих и бесцветен, а после совсем осип и замолчал. Что в этом такого, чтобы вот так жестоко показывать, что интереснее молчащий в задумчивости собеседник напротив, а не какой-то бубнящий назойливый канадец, уткнувшийся в ноутбук. Тихий шорох ткани, шепот, прерывистое дыхание и звук соприкасающихся губ. Бесстыдство, граничащее с холодным цинизмом. У этой парочки нет ничего общего, кроме взаимного неадекватного соперничества, и от чего же они так откровенно тянутся друг к другу каждый миг. У них нет ничего общего. Неприличные навязчивые звуки заставляют зажать уши. Канада пятится к дивану, что стоит у прохода, так удобно повернутый спинкой к безумцам. Съеживается на белой кожаной поверхности. Он не может уйти, но и прекратить их бурные чувства не в состоянии. Одна надежда, то они опомнятся, что дело не дойдет до… этого. Хотя бы не сейчас! Не при нем. Пусть они вспомнят, устыдятся, остановятся. Кажется, что он не слышит их, или он просто убедил себя в этом. Они шепчутся, звонко, но слов не разобрать. Русский ловко говорит на английском, свободно и чертовски правильно. Литературно. Канаду всегда забавляла эта его особенность, слышать его было приятно, будто перед тобой какой-то выходец из классической литературы 17 века. И даже почти сгладившийся, но все равно заметный русский акцент не смущает. Его соотечественников всегда выдает концентрированное раскатистое [r] и излишне твердое [t], путаница в [w] и [v], и всякие другие мелочи, но сама страна за десятилетия практики избавился от этих комичных несовершенств. Почти. Он не может сделать это до конца лишь потому, что его народ не желает приложить усилия. Англия же просит Америку не коверкать его язык, и то, что он не выполняет эту просьбу, совсем не значит, что он делает это намеренно. Или значит? Это же Америка, все-таки. Канада сам был бы не прочь избавится от некоторых своих лексических особенностей в угоду Артуру, хотя порой они кажутся ему очаровательными и он даже гордится… но не признается в этом. Тем более, что большинство из них льстит papa Франции. И мысли текут в странном направлении, глупом, но спасительном, цепляются друг за друга, и кажется, что он уже далеко, не здесь, и окружающее не беспокоит, не существует. Но громкий хохот разрушил иллюзию, оборвал спасительную цепочку. Плохо, они не намерены прекращать. Шепот резкий, страстный. Никогда раньше эти двое не могли говорить друг с другом столь продолжительное время не переходя на повышенные тона, а сейчас. Сколько уже прошло времени? Канаде больно, обидно. Они не замечают его, не могут, даже тогда, когда он должен быть центром их внимания лишь на короткое время. Важное. Так всегда, ежедневно, очень трудно бороться с этим. Кажется, можно уже привыкнуть, но не получается. Он не просто один — он в пустоте. Вокруг глухой вакуум, в который, порой, прорываются чьи-то образы, но никогда не желают остаться надолго. Брат. Опекуны, надменно просящие зваться отцами, друзья — пара минут, и всё, взгляды сквозь него, движения с опаской, вдруг наткнешься на невидимую глазами плоть. Всегда одно и то же, Канада уже боится новых знакомств потому, что опять они потеряются в этой пустоте, мгле, хоть и всегда будут рядом. Они оба сейчас на пике популярности. Америка яркий, пылкий, Россия опасный, притягательный, они не остаются одни, потому, что влияют на положения дел в мире. Их взлеты и падения никогда не остаются незамеченными. Над ними потешаются, презирают, боятся, но не игнорируют. Канада же не видим. Он тих, постоянен, невесом, по сравнению с этими тяжеловесами. Что на него обращать внимание? Все равно из года в год будет одно и то же, он не поменяется ни на йоту, не заденет ничьего интереса, не скажет слова поперек — не позволят. Достаточно знать, что есть такой, и всё. Было бы проще, если бы Мэтью смирился, но у него не получается. Он завидует, он так же хочет быть замеченным, для кого-то важным, ценным. Канада вздрагивает от их шепота и зажимает уши руками. Он их слышит, все равно, как же хочется быть на их месте, такими же слепыми и глухими, бесчувственными, не осознавать посторонних для себя людей. Быть на их месте. Чувствовать тепло рук, ласковые прикосновения, слова, полные любви и нежности. Канада почувствовал, как резкое желание разлилось по телу, а воздуха стало мало. Это невыносимо. Мысли были неудержимы, и направились совсем не в подходящее русло, тревожа старые обиды и распаляя сладострастие. Так и должно было случиться, ведь он в одной комнате с теми, кто страстно занимается прелюдией, наполняя кабинет стонами и звуками приглушенных поцелуев… Он хочет, он хочет этого всем своим естеством. Показать себя. Быть нужным, полезным, ощутимым. Тем, с кем будут считаться, уважать, любить или бояться. Тем, кому хватит на это силы. Канада зажимает уши сильнее, прижимает коленки к груди. Пожалуйста, перестаньте! Вспомните о нем, прозрейте. Надежды на это нет. Они безразличны, холодны, глухи. Как стены, нескончаемые серые каменные стены, уходящие за горизонт в пропаленной безжалостным солнцем застывшей пустыне, а он один идет по раскаленному песку, и никто не видит, и видеть не может выражение муки на его лице. Мэтью чувствует, что никому не нужен, и бездна отчаяния сковывает его в объятьях. Конечно, он вздрагивает, когда чьи-то руки обнимают его за шею со спины. Россия смотрит на него спокойными глазами, не улыбается, но лицо его не выражает враждебности, скорее какую-то меланхоличную задумчивость. Это так ярко противоречит представленной только что Канадой картине, что он цепенеет, даже не понимая, что надо испугаться. — Я вижу тебя, — улыбается Иван. — Всегда. Канада замирает, не понимая, что происходит, и русский беззастенчиво целует его в шею. Что? Очередная фантазия? Морок, бред. Это же… не реально. Но… Прикосновения губ будто оставляют пылающие пятна на коже, дыхание его горячее, Брагинский проводит рукой по волосам и крепко держит. Или обнимает. На его прикосновения сразу же отвечает плоть, и сердце ускоряет ритм. Канада задыхается, это странно, непонятно, неправильно. И, главное, он понимает, что это происходит по-настоящему. Творится что-то удивительное и пугающее одновременно, в чем срочно надо разобраться, пока не случилось беды. Что русскому нужно от него, там же ждет его Америка? Понимание иголкой кольнуло сердце. — п…подождите, я понял, я ухожу! — выдыхает Канада, пытаясь подняться, но Брагинский делает что-то невероятное. Земля уходит из-под ног, и мир летит вверх тормашкам, — Ух! — и только крепко держащая его рука не позволяет свалиться с дивана совсем. Глухой стук возвещает, что предмет мебели удачно опрокинут на спинку, а вместе с ним и Канада, оказавшийся сейчас вниз головой. Россия теперь возвышается над ним, мягко придерживая ладонью, и Мэтью может видеть белую кожу через расстегнутый ворот рубашки. «Галстука уже нет» — автоматически отмечает голова. Брагинский склоняется ближе, целуя пленника в лоб. — Останься… — тихие слова и воздух, насыщенный алкоголем. «Он пьян!» — кричит разум. Когда он успел? Ведь придя сюда, он выглядел вполне трезвым. Он что, пришёл на встречу уже подшофе? — Россия… — надо протестовать, но слова предательски застревают в горле. От каждого его прикосновения по телу разливается тепло, и прерывать эти мучения не хочется. Осознание того, что это приятно, не покидает головы, но надо бежать, прекратить, надо остановить его. Но это положение с закинутыми вверх ногами и головой на уровне пола не позволяет собраться с мыслями. Это так непривычно, странно, противоестественно, ненормально. В голове мысли путаются, взрываются калейдоскопом. Бежать, подняться, принять нормальное положение, остановить его, закрыться, спрятаться, исчезнуть, закричать, ударить. Черт подери, диван же опрокинут, опрокинут, его надо поднять, поставить как было. Пуговицы должны быть застегнуты. Кровь приливала к голове, стало дурно. Прикосновения губ к коже только ухудшало положение. И только когда среди путаных мыслей возникла, пронзая сознание, желание ответить, только руки дрогнули навстречу русскому, только тогда Мэтью, наконец, собрался, и оттолкнул его ласки. — Перестаньте. — Голос тверд, он уверен в себе, он не позволит больше ничего. Что-то странное мелькнуло в глазах Брагинского, огорчение? Нет, показалось. Он ослабил пальцы, коснувшись подбородка, заставляя смотреть на себя. Обхватил лицо обоими руками, необъяснимо нежно, и Канада почувствовал, как дрожат эти пальцы. Воздух вдруг поменялся. Все изменилось, и Мэтью задержал дыхание, почувствовав, что что-то удивительное произойдет прямо сейчас. — Я люблю тебя. — казалось, Россия сам испугался слов, которые произнес, но совладал с собой, и Канада даже не заметил. Он ничего не замечал. Единственное, что он почувствовал, как эта фраза проникла в него, будто живая, инородная, но истинная, без тени лжи… от осознания этого было приятно, какая-то необъяснимая эйфория захватила его, стискивая ледяной хваткой. Он даже не смог сопротивляться, просто не успел этому непостижимому натиску диковинной патологии. Слова проникли в жилы, сковывая, и оцепенение мгновенно распространилось по всему телу. Казалось, движение принесет нескончаемую боль, и ничто уже не вырвет его из этого ада. Смерть подчинила его мгновенно. Но русский коснулся его губ. Его язык проник в рот, принеся с собой вкус спирта, нет, более мягкий, похоже, водки. Горячо, очень горячо, застылая кровь неуверенно потеснилась от постороннего вмешательства, будто что-то звонко хлопнуло, разбилось тысячами холодных искр, и сердце, молчавшее, вдруг забилось, яростно, ритмично, разгоняя резко нагревающуюся кровь. Слишком быстро, жар, возникший в теле, поднялся, выступил потом, Мэтью взмок мгновенно. Пот впитался в ткань рубашки, она прилипла к телу. Россия проникал языком глубже, настойчиво, неистово, разгоняя тепло, будто желая не просто вытащить Канаду из этой ледяной пропасти, а испепелить своей страстью. Это было что-то с чем-то, невероятно. Неужели Россия так умеет? Он ответил, успокаивая себя тем, что уже невменяем, что это ничего не значит, что уже не в состоянии ответить за свои поступки, и Россия тут же изменил тактику, стал мягче, но увереннее, его руки, державшие до этого лицо, скользнули к воротнику, ослабляя удавку на шее, называемую в приличном обществе галстуком. Понимание того, к чему это приведет, волной прокатилось по телу, и судорогой свело внизу живота. И тут Брагинский прервался, как-то резко, неестественно, отстранился от лица. Канада широко раскрыл глаза. За русским стоял Америка и оттягивал его голову за волосы. Лицо его выражало странную смесь злого негодования и сладостного предвкушения. Молча, Брагинский перехватил его руку и поднялся с колен, отступил на шаг, будто уступая дорогу, Америка усмехнулся, перемахнул через диван и резко поставил его на место, не удосуживаясь предупредить Канаду. От этих кульбитов уже шла кругом голова, и Мэтью не сразу понял, что оказался прижат ладонью к мягкой спинке дивана, а Альфред стоит перед ним и смотрит прямо в глаза. Как герой. — Как ты? — спрашивает он своим резким высоким голосом. Даже удивительно, но слова даются легко: — Я… нормально. — Канада осекается, видя что-то хищное в широкой улыбке, но отстраниться назад уже не может. Альфред целует его внезапно, резко, ревностно. Не дает вздохнуть. Конечно, он же видел все, он не может проиграть какой-то северной стране не то Европы, не то, еще хуже, Азии. Руки скользят по телу, вдавливая в диван, уверенно, требовательно, Канада чувствует, как поролоновое сиденье справа продавливается — Америка ставит рядом свое колено, стремясь ближе прижаться телом. Оно горячее, горячее ладоней Брагинского, и твердое. Пальцы касаются шеи, расстегивая пуговицу одна за другой, но не выдерживают и срывают оставшиеся, проникают под рубашку, до голого тела. Это предел, Канада понимает, что творится сумасшествие, но кто виной тому, что именно он стал ключевой фигурой этого помешательства? Кровь стучит в висках, тело податливо отвечает на прикосновения, и лишь осознание того, что все совершается на глазах Брагинского не дает уверенности в правильности происходящего. Он тут, стоит только поднять глаза, и можно увидеть его лицо. Канада не может себе это простить. Стыдно, оттого он зажмуривается. Сжимает руками рубаху Америки до побеления в пальцах, лишь бы не начать ласкать его в ответ. Стискивает зубы, чтобы не застонать, а Альфред нарочно делает так, чтобы он сделал это, чтобы Брагинский слышал и видел его превосходство. Проводит рукой по ребрам, сжимает, давит, касается сосков, властно, настойчиво, и не добившись нужного эффекта, отрывается от губ, целует в шею, больно, запускает пальцы под ремень, пытаясь стянуть его вместе с брюками. Это так неожиданно, Канада не выдерживает и внезапный стон все же срывается с губ. От этого становится горько, обидно, стыдно, разум вновь кричит о том, что происходит что-то неправильное. Америка исчезает. Канада с трудом осознает, что над ним никто не нависает, никто не касается его. Открыв глаза, видит, что как котенка за шкирку, русский отшвыривает американца к стене. Жуткая картина, но Америка не против, он опирается спиной о стену и улыбается, в глазах заявление о чистой победе. Тогда первое сомнение вкрадывается в сердце Канады, он понимает, что их любовь направлена не на него, это лишь их специфическое проявление агрессии друг к другу, и он просто стал разменной монетой в этой игре. Он уже не сопротивляется, когда мягкие губы России смыкаются на его, тело дрожит, ощущение, будто тебя продали, но русский будто чувствует перемену в нем, его руки прохладнее американских, перебирают по телу спокойнее, но от того еще неотвратимее. Он не целует его долго в губы, он предпочитает запустить пальцы в волосы, легким усилием заставляя запрокинуть голову, и касаться жаркими губами открытой шеи, разливая сладостное тягучее тепло по телу, которому невозможно сопротивляться. Кажется, что движется он неспешно, но воздуха не хватает, дышится глубоко, часто. Руки скользят ниже, ниже, и дрожь проходит по телу, когда они смыкаются на застежке ремня. Канада подается вперед и впервые проявляет протест, переплетая свои пальцы с пальцами Брагинского, смотрит умоляюще, но не может сказать ни слова, только останавливает его. Русский смотрит на него, изумленно, и по нему видно, что он не остановится, но все же отпускает ремень, подается вперед, к самому лицу, касается подбородка и шепчет: «помнишь, что я сказал. Я вижу тебя и…» — он не счел нужным договорить и увлек Канаду в поцелуй, в этот раз другой, требовательный, он не хотел покорного подчинения, он желал действий, он сжимал сплетенные ими руки, и целовал Мэтью так долго, что тот уже не понимал, где небо и земля. Он не контролировал рук, которые уперлись в тело русского, которые, почувствовав тепло под льняной тканью, безотчетно стали расстегивать отвратительно мелкие пуговицы. Бессознательно, уверял себя Канада, прижимая к себе русского рукой, отвечая на жаркий поцелуй, на его страстное желание обладать им, несмотря на всю трагичность ситуации, не фальшивое — настоящее. Захотелось закончить все здесь и сейчас, руки, повинуясь порыву, притянули Россию ближе, пальцы сомкнулись на ремне. Нелепая медная блямба со звездой подалась мгновенно, звонко, сквозь ткань почувствовалась напряженная плоть. Это было невероятно, он прикоснулся к ней сильнее, и Россия вдруг издал низкий утробный стон. Неожиданно это привело Канаду в восторг, он понял, что желаем, что его хотят, и это было приятно, чертовски приятно. Он понял, что ему не все равно, что он не просто терпит измывательства, — он тоже хочет Брагинского. Может, потом он пожалеет, но сейчас он не отступит, не отпустит его. Но сильные руки оказываются между ними, разрывая связь. Америка отталкивает Россию, как пса, одновременно другой ладонью за плечо вдавливая Канаду в белый диван, поворачивается к нему спиной и с размаху ударяет Брагинского резким отточенным боксерским ударом в висок. Тот отшатывается на несколько шагов и замирает, в его глазах Канада видит страшные искры, вжимается от страха в диван. Давно уже он не видел русского таким… прежним. Накатывает этот старый, забытый уже как двадцать лет необоснованный теперь ужас перед этим демоном. Он все еще тут, внутри этой страны, жив. Америка опрометчиво позволяет себе жестокость. Это необдуманно, не надо его злить. Что это, зачем так? Америка замирает, губы его плотно прижаты, но лишь доли секунды оценивает состояние противника, и резко оборачивается к Канаде. Нагибается и целует. Спиной к чудовищу. Рокировка, снова. Это уже бы не удивило Мэтью, но сейчас он не может оторвать взгляда от опасного беснующегося огня в глазах Брагинского. Россия сжимает ладони, но лицо его разглаживается, он проглатывает оскорбление, касается пальцами своего виска, где проявляется фиолетовый неровный синяк. Это должно быть больно. У Альфреда был хорошо поставленный удар, Мэтью знал. Американец замечает, что Канада не смотрит на него, это раздражает, он хватает его за подбородок, заставляя перевести испуганный взгляд на себя, тяжело дышит, тяжело целует. Руки нагло обхватывают за пояс, цепляются за ремень и начинают его вытаскивать, через ткань Канада чувствует касание своей плоти, он проводит ладонью по внутренней стороне бедра и Мэтью вздрагивает, изгибается, стонет. Видит мельком, как Россия сжимает сильнее отпущенные кулаки и что-то темное капает с них на пол. Кровь. Звонко, нереально звонко звучит расстегивающаяся молния на брюках. Круглая капля крови падает, беззвучно разбиваясь об пол. Громкий вдох… и крик. Он первый начал. Америка прижимает руку к лицу и ошарашено смотрит на Канаду. А то, не только он достиг высот в спорте. Отталкивая брата, Мэтью деловито поднимается, может руки и дрожат, застегивая ширинку и заправляя в неё рубаху, но взгляд тверд, и там испепеляющая ненависть, заставляющая обе хваленые сверхдержавы окаменеть. — Ненавижу, — шипит Канада, и обида сквозит в голосе, пусть он и не хочет, чтоб они знали о его чувствах. — Если вам так хочется грызться, делайте это подальше от моих территорий! Не дрогнув, проходит мимо русского, стараясь не ступить на едва заметные красные пятнышки на полу. Хлопает дверью и сползает по стенке вниз. За ним никто не спешит. И не придет. И не увидит. Он уверен. Канада ненавидит открываться, каждый раз это несет за собой лишь боль и разочарования, и он не ненавидит то, что силы их преодолеть ему недостает. Похоже, он так и останется для всех лишь призраком. Дверь души, так легко только что приоткрытая русским, захлопнулась быстро и прочно.