Лечит

Слабый мальчик с глазами синими стоит в холодном одиночестве рядом с каменной стеной, вслушиваясь в каждый шорох и шёпот, вглядываясь в каждое мелькнувшее рядом лицо. Ему нравится наблюдать за одноклассниками, учениками параллельных классов и учителями — все они одинаково куда-то бегут и спешат. Он не понимает их вполне обыденных стремлений (вот совсем, вот ни капельки), даже как-то раз хотел пересилить самого себя и подойти к ним, улыбаясь кротко так, доброжелательно, и спросить вполне обоснованный для него вопрос, мучавший его вот уже неделю. «Куда вы спешите?». Но кроткий мальчик молчит, оглядываясь на шумных одноклассников, столпившихся ради какого-то там известного журнала. Миямура не знает названия, ему просто не интересно, лучше всё же наблюдать за мелькающими перед глазами людьми, бегущими в никуда. «Почему-то трудно дышать… И по щеке скатывается что-то горячее». Идзуми любит наблюдать — это стало обыкновенной жизненной привычкой, помогающей иногда не впасть в подлое уныние или в вечную скуку. Поэтому он сразу заметил её; она была похожа тогда на яркое тёплое солнце с волосами, отливающими медью, а в глазах янтарных были искры лёгкого веселья. Миямура тогда лишь отвернулся, почему-то сжав крепко кулаки, и стал наблюдать за своей одноклассницей, противно щебечущей о красивых актёрах. Ему почему-то совсем не хотелось наблюдать за этой солнечной тёплой девочкой, он даже мог с уверенностью назвать её дочерью Солнца, которая есть в различных мифах в виде посланницы богов для таких вот жалких глупых людей. Вот только желание изучить, открыть что-то новое, скрытое ото всех настолько доконало его, что на следующий день Идзуми наблюдал за ней на переменах, когда остальные вели заумные беседы о своих интересах. Читать солнечную девушку куда приятнее. «Пальцы холодные словно почувствовали слабый разряд тока — и стали тёплыми, живыми, приятными, как сама девочка с глазами янтарными». Миямура всегда был один и в последнее время совсем не жаловался и не кусал локти по поводу того, что никто не идёт с ним домой или не обедает вместе с ним на большой перемене. Так даже как-то спокойнее, умиротвореннее, даже под ухом непривычно громкого голоса не слышно, но всё равно иногда наблюдает за девочкой-Солнцем, как отливают её волосы медью под тёплыми лучами. Идзуми не знает, как её зовут, не знает, где она живёт, не знает её интересов, но любит всё же наблюдать за ней, когда скучный учебник совсем не читается, или перемена уж слишком сильно задерживается. Становится почему-то спокойнее, легче, и даже иногда лёгкая улыбка касается его губ. «Она добрая, тёплая, весёлая, заботливая, милая… Она настоящая». Миямура никогда не верил в судьбу. Простая старая байка, чтобы пугать детишек на ночь, ему это тоже совсем не интересно, он привык надеяться на собственные силы и умения — так куда безопаснее, и никто не предаст. Но уставшее сердце его совсем не спросило, не уточнило, даже едва заметный знак не подало, и Идзуми теперь придётся поверить в судьбу — девочка солнечная смотрит на него пристально и чуть виновато, будто стараясь как можно чаще извиняться за своего брата. И приглашает вдруг добрая хозяйка гостя на чашечку тёплого приятного чая. У Миямура вдруг сердце начинает биться ещё сильнее, чем прежде, словно привычный природный ритм свой забывая, и в груди почему-то так приятно-тепло становится. И он не смеет отказать. Так начинается дружба. Так начинает оттаивать под солнечными лучами девочки с глазами янтарными сердце холодное, колючее и изломленное. Идзуми любит радовать её свежеприготовленными пирожными, и он всегда наблюдает, как улыбка радостная свободно касается губ, как глаза цвета старого мёда смотрят на него спокойно, с некой толикой заботы. И в груди у него из-за этого изучающего всё взгляда становится непривычно тепло, почти горячо, а пальцы длинные едва заметно покалывает. Миямура в такие моменты почти всегда молчит и только наблюдает за девочкой солнечной, и ему, и ей этого вполне достаточно, даже менять ничего не хочется. Зачем? У них есть свой маленький мир, где бывает всегда послеобеденный чай с двумя ложечками сахара и хрупкая тишина в комнате. Иногда даже не слышится, как поют звонко свободные птицы за окном, как завывает временами игривый ветер, как проезжают мимо двухэтажного дома шумные автомобили — крошечный мир спокоен и мягок, как бархат, как вольные лучики далёкого Солнца. «Сидеть рядом с ней приятно. А ещё у неё волосы едва заметно пахнут кофе». Миямуру к ней тянет, словно кто-то невидимый манящим шёпотом молвит: «Изучи её, изучи». И противиться даже почти не хочется, Идзуми ведь всегда за ней наблюдает, улыбаясь слегка уголками губ. У неё всегда ребро правой ладони слегка испачкано в тёмно-синей ручке, она любит брать для перекуса именно булочки с вишней и кофе с ложечкой сахара, а ещё девочка-Солнце, когда сильно нервничает, всегда слегка пощипывает тонкую кожу на руках, словно пытаясь тем самым показать себе, что это совсем не сон. Миямура рад её изучать, наблюдать за каждым движением, открывать для себя что-то новое, узнавать то редкое, что было раньше закрыто для посторонних, а сама Хори даже не противится этому, не ругает, не боится и почти не придает всему этому значения. Ведь иногда всё же приятно осознавать, что в компании ты не единственный, кто любит наблюдать за людьми. Хоть Кёко и бросила это занятие уже давным давно… Солнечная девочка всегда улыбается ему мягкой тёплой улыбкой, чуть щуря привычно глаза цвета расплавленного янтаря, держит легко его прохладную руку. И щеки мягкие слегка краснеют, выдавая её с головой так подло, что Хори-сан иногда хочется закутаться в большое одеяло настолько крепко и сильно, чтобы выглядывала только макушка и глаза, показывающие всё её негодование. Миямура всегда в такие моменты лишь улыбается кротко, не изменяя своим привычкам, и снова наблюдает за ней, открывает каждый раз, что у Кёко кожа тёплая и мягкая, а губы нежные и чуть сухие. Ему рядом с ней хорошо, тепло, надёжно, уютно, легко — он наконец-то ощущает себя настоящим. «Хори-сан похожа на Солнце». Идзуми никогда не верил во всякие байки вечных пессимистов, надеясь с теплотой на сердце, что всё же быстрое время лечит. И снова сердце усталое не спросило — жестокое время, оказывается, совсем не лечит, не зашивает бережно гниющие раны, чтобы остались потом только едва заметные, почти забытые шрамы, чтобы болезненное ядовитое прошлое вспоминалось только с мягкой, чуть грустной улыбкой на губах. Совсем наоборот, все беды возвращаются, снова встают рядом, едко шепча что-то в ухо, а ответить всему этому Миямура даже не может, почему-то горло безжалостно обхватывает словно стальной ком, а руки непривычно трясутся, даже пальцы невозможно сжать в кулаки. А сердце сломанное бьётся снова в груди оглушительно, точно колокол, потому что время не лечит и хранит всё до лучших времён, чтобы застать затем жертву врасплох ледяной и беззащитный. Хочется что-то сказать, даже мысли уверенные проскальзывают в голове, но язык совсем не слушается, а губы приходится лишь крепко, упрямо сжимать. И слышится родной любимый голос, в котором проскальзывают едва различимые нотки злости. Она бьёт. Она дерётся. Она защищает его, игнорируя то, что девушка должна быть мягкой и доброй. Пусть говорят, что хотят, пусть думают, что так быть не должно, Хори всё равно повернётся к ним ещё раз с крепко сжатыми кулаками, если это потребуется, если они снова захотят. Миямуре почему-то стыдно, даже немного грустно, ведь, если верить сказкам и легендам, именно благородный рыцарь всегда защищает любимую принцессу. Хотя, какой из него рыцарь с мечом наперевес? Вот поэтому и девочка солнечная, которая должна по всем правилам стоять в стороне, начинает бороться так яростно, словно львица. И это для Идзуми совсем не правильно, разве нежная тёплая Кёко должна терпеть ноющую боль от свежих ссадин на костяшках пальцев? Больно ведь, он сам проверял много раз. — Больно? — голос, конечно же, его предаёт, ломается с хрипами, царапающими горло. — Что? Ты о чём? — она отвечает легко и непринуждённо, Миямура видит её насквозь, лжёт ведь, вот точно лжёт. — Неважно… Идзуми просто берёт холодную обезболивающую мазь для кровоточащих ссадин и чистый мягкий бинт. Хори сразу же открывает рот, пытаясь что-то сказать, но затем замирает, пряча виноватый взгляд, чувствуя, что снова облажалась, ведь милой и тихой нужно быть, таких всегда любят. Осторожно его пальцы касаются её тонкого запястья, бережно поглаживают мягкую кожу, успокаивая, объясняя безмолвно все слова, кажущиеся сейчас совсем ненужными. Кёко прикрывает глаза, умиротворённо вздыхает и отдаётся полностью ему, такому надёжному, нежному, родному. Миямура неприятно прохладную мазь аккуратно и почти невесомо наносит на больные участки кожи, Хори слегка морщится и сжимает губы незаметно, чтобы ещё каких-то глупых расспросов не было. Последним штрихом становится мягкая лёгкая повязка на ладонях, и, как бы ни хотела солнечная девочка признавать, но стало всё же легче. — Спасибо, — она бурчит это едва слышно, до сих пор думая, что этот безумный поступок снова сделал из неё страшную девушку. Идзуми же замечает исключительно всё — у неё в голосе звонком почему-то тихие нотки родились, а ещё не хочет Кёко смотреть ему прямо в глаза. Он с лёгкой понимающей улыбкой прижимает её к себе, пряча лицо в шелковистых волосах цвета коньяка, касаясь тонкой открытой шеи носом, вздыхая так сильной полюбивший запах кофе. И Хори не сопротивляется, лишь молчит, сжимая в кулаках ткань его белой школьной рубашки, дыша тяжело ему в плечо, но всё же счастливо улыбаясь, как маленькая девочка. Ему хочется стоять вот так долгое время, забыв о повседневных делах, наплевав на горькое прошлое, оставшееся до сих пор болезненными ранами где-то в душе. Кёко же совсем не против, поэтому спокойно закрывает глаза тёплые, когда Идзуми ещё сильнее зарывается в волосы, приятные на ощупь, и слегка обжигает горячим дыханием нежную кожу шеи. Её ладонь успокаивающее проводит по его макушке, словно заботливая мать объясняет что-то спокойно своему ребёнку, и слова совсем не нужны. Он хочет забыться, выпасть безумно из реальности на несколько минут. Она — тоже. Всё же время его совсем не лечит. Его лечит солнечная девочка.