Период распада +15

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Einstuerzende Neubauten

Основные персонажи:
Бликса Баргельд, ФМ Айнхайт
Пэйринг:
ФМ Айнхайт/Бликса Баргельд, Бликса Баргельд/Бликса Баргельд
Рейтинг:
R
Жанры:
Ангст, Драма, Даркфик, POV
Предупреждения:
Насилие, Селфцест
Размер:
Мини, 5 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Эта была его идея — попробовать перед концертом, что принес нам новый роуди. Вечное нетерпение.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Весьма вольная интерпретация выступления Новостроек на Bizarre Festival-88 («Armenia»).

Перевод на английский от dmqnm — http://archiveofourown.org/works/11159763
5 сентября 2014, 15:18

Love is always a thing of a mind... I like kissing myself.
Blixa Bargeld, 1993



— Это еще что за самодеятельность? — Бликса набрасывается на меня, как только дверь гримерки закрывается за нами. — Ты что вообще творишь?
— Я думал… — начинаю я.
— Извини, я не умею читать мысли, — шипит Бликса и отворачивается.

Он начинает расхаживать по комнатке — пугающе тощий, взъерошенный. Три шага в одну сторону, три в другую. У меня от этого мельтешения рябит в глазах, и я принимаюсь рассматривать носок своего кеда.

У Бликсы есть повод злиться. Как же, я отвлек внимание зрителей от его драгоценной персоны. От его выверенного, театрального страдания. От его старательно нанесенного грима. От его длинных, затянутых в черную кожу ног.

Один раз даже осветитель направил на меня прожектор — когда я сидел на ступенях, на краю сцены, растерянно хватая ртом воздух и пытаясь понять, где нахожусь. В этот момент Бликса оказался за пределами светового пятна. Чего-чего, а невнимания к себе он не прощает.

Вдруг он останавливается как вкопанный и впивается хищным, совершенно наркоманским взглядом мне в лицо. Так, по крайней мере, мне кажется в первый миг. Бликса тревожно смотрит не на меня, а в пространство куда-то за моей спиной. Я понимаю, что заслоняю ему зеркало, но не двигаюсь с места. Бликса закусывает губы, смазывая свою нежно-кофейного цвета помаду, но не говорит ни слова.

В каком-то смысле, произошедшее — это его вина. На него, кажется, уже ничего не действует. А меня так повело, что в какой-то момент я решил — мне конец. Я познал суть мира и умираю.

Эта была его идея — попробовать перед выступлением, что принес нам новый роуди. Вечное нетерпение. Интересно, какой у этой дряни период полураспада? Или полураспад — это в физике? Тогда период полувыведения… Нам же еще отыграть половину сета.

Я запускаю пятерню в спутанные волосы. Черт, кажется, опять накатывает. Я с ужасом ощущаю, как сердце начинает бешено биться. И всегда я говорю что-то невпопад, но оно само вырывается.

— Ты забыл… — я указываю взглядом на его закатанный левый рукав. Стащив с руки ремень, он помогал мне, потом, видимо, отвлекся, и проходил так все выступление.

Бликса чертыхается и хватается за сгиб руки.

— Не думаю, что кто-то заметил… — пытаюсь я исправить положение.
— «Заметил»! Кому надо, уже заметил, — он судорожно пытается застегнуть изжеванный манжет. — Почему ты раньше не сказал?

Я пожимаю плечами.

— Черт, черт, черт… — заметно погрустневший, он снова ходит по комнате. Настроение испорчено окончательно.
— Оставь так, — советую я. Все равно, нас снимали с полдюжины камер. Его уникальный стиль уже стал частью истории.
— Ну уж нет, — сверкает он гневными глазами. — Помоги.

Бликса протягивает руку и держит ее на отлете, пока я послушно застегиваю манжет на его запястье.

— Время, — кто-то заглядывает в дверь.
— Знаю! — орет Бликса. Перед тем, как выйти, он оборачивается ко мне, и говорит с какой-то тоской:
— И не надо больше импровизаций, ладно?

Проходя мимо меня, он ласково улыбается зеркалу за моей спиной.

***



Вторую часть концерта я старался вести себя потише. Насколько это возможно, когда барабанишь по металлу. И играть как можно точнее. Зрители теперь недовольно шумят, если я импровизирую с ритмом, или Алекс играет слишком длинное соло. Все должно звучать, как на альбоме. Как они не понимают, что Yü-Gung вообще невозможно сыграть вживую?

Ярость захлестывала меня, накатывала жаркими волнами. Я ненавидел этих жлобов, которые послушают нас и спокойно пойдут по домам. Наши первые, настоящие зрители все давно умерли от передоза.

Наконец, Алекс взял последний аккорд, и Бликса сказал с ухмылкой свое «Good night to you all». Толпа взревела. Я поднял глаза от басфедера и с ужасом понял — там, где только что стоял Бликса, никого не было. Место у микрофонной стойки пустовало. И наши ребята, закончив играть, махали руками в ответ на довольный гул зала. Бедняги пытались представить, что хоть часть этой любви и обожания предназначена им.

Вот он ушел со сцены. Сейчас он сядет в машину, и уедет, насовсем уедет, на другой континент, уедет от меня навсегда. При этом возможность для Бликсы пересечь на машине океан не вызывала у меня ни малейшего сомнения.
Надо ли говорить, что мной овладела форменная паранойя?

Я должен его догнать. Он говорил недавно, что устал играть на две группы. И я не сомневаюсь, что выбор будет не в пользу нас. Теперь понятно, почему он был таким нервным. Сегодня — тот самый день. Мы в последний раз играем вместе.

Я развернулся и ушел со сцены. Перед глазами все плыло. Я запнулся о брошенный кусок арматуры и выругался, едва не упав. Кто-то настойчиво совал мне в руки чистую белую майку. Ну и страна! На сцене можно делать все что угодно, но лишь ушел за кулисы — будь добр, оденься цивильно, как нормальный человек, не смущай всех голым торсом. Раньше такого не было. Нас… боялись, что ли. Дойдет до того, что будем выступать в костюмах.

Гул за спиной все не затихал. Я натянул майку и пошел дальше, горя праведным гневом.

В последний раз, когда Бликса довел меня своими выходками, я просто побил его. Это было… пять, нет, больше лет назад. Он еще начал тогда играть на гитаре в этой своей другой группе. О чем и заявил с апломбом.

Мне с самого начала казалось, будто нечто властное, неумолимое отнимет его у нас… отнимет его у меня. И вот, это неумолимое приняло облик опиатного наркомана из австралийской панк-группы. Я пытался понять, чем он лучше. Играть-то ни мы, ни они не умели. Было ясно — дело не в музыке.

Тогда я был готов его убить. Кажется, сначала я дал ему пощечину. Я не очень хорошо помню этот день — слишком был пьян. Но я помню ощущение полновесного удара и испуг в глазах этой чертовой куклы.

Меня поразило, как он практически сразу тогда перестал защищаться и позволил делать с ним все… все, что угодно. Это меня только больше злило. А потом он ушел, запачкав кровью всю ванную. Мы долго не виделись.

Когда много позже мы снова начали разговаривать, я спросил его, типа, как ты? Спасибо, отлично. Две недели потом мочился с кровью, а в целом ничего, сказал он с непривычно хорошей дикцией. И я понял, что он вставил себе зубы. Полный рот ровных зубов. Три сломанных ребра он объяснял всем, кто хотел еще выслушать эту историю, нашим экспериментом с перкуссионными техниками.

И все же меня не покидало чувство, что этот чертов австралиец — не самое важное, что было в его жизни. Был кто-то более близкий и тайный. Возможно, его первый возлюбленный. Вряд ли Вольфганг, с которым мы потом, кстати, подружились на почве солидарности. Я даже не пытался спросить об этом у Бликсы напрямую — знал, что он все равно не скажет правды, а от его снисходительной улыбки мне хотелось умереть, перебив перед этим пол-Берлина.

Вряд ли за эти годы он научился драться. Он мог преуспеть в софистике, в сочинении своих заумных текстов. Латынь, древневерхненемецкий, мать его. Слова-слова-слова, ничего за ними. Другим нравится, а мне нет. Я его не за слова когда-то полюбил.

Тут я прислонился к стене и едва не завыл от отчаяния. Почти физически я ощущал руками его тело. Его худые плечи, острые лопатки, узкую спину с выпиравшими позвонками.

Я саданул кулаком о стену, прямо во вздувшийся пузырь масляной краски.

Тщетно. Я все помнил.

Дрожащие от напряжения мышцы, тонкую неровную кожу, быстро расцветавшую синяками, золотистый пушок вдоль позвоночника.

Я бил и бил по стене, обдирая костяшки пальцев.

Искаженное болью лицо вполоборота. Глаза, черные от расширенных зрачков.

Хватит.

Искусанные губы в усмешке. Прерывистое дыхание.

Нет, хватит.

Запах его пота, горького от всей той химической дряни, которой он травил себя.

Хватит!

Я бессильно опустился на пол. Осколки сухой краски попали в рану, но мне было все равно. Я вертел руку перед глазами, разглядывал в полутьме свою ладонь — широкую, грубую, и вспомнил вдруг боль от его укусов.

Я зажимал ему рот — обычно под конец, когда его стоны переходили в глухой, нечеловеческий крик. Он пытался вырваться и кусал меня за пальцы. Не всерьез, конечно же. Всерьез бы и не получилось. Зубы у него крошились от цинги, а мет их вообще доконал.

Я никогда не верил, что ему действительно так больно. И поэтому особо не сдерживался. По-моему, он просто разыгрывал этот спектакль. Некоторые модуляции он использовал потом на сцене, заставляя меня краснеть. Так что это было нечто вроде подготовки к шоу.

Он ведь любил смотреть на себя… на нас в зеркало. Оценивающим, совершенно холодным взглядом. Посреди всех криков. Я даже как-то предложил ему уж сразу снимать на камеру. Чтобы пускать потом видеорядом на заднике сцены. Как Velvet Underground. Конечно, он скорчил презрительную гримасу. Но идею явно запомнил.

Однажды, когда мы лежали, все еще в поле зрения этого чертова зеркала, он долго смотрел на наше отражение, а потом погладил себя по щеке. Так ласково… Он думал, что я не вижу. Я видел. Я и сам бы хотел так, но почему-то стеснялся. Я даже почувствовал тогда что-то вроде ревности.

В другой раз я застал его разглядывающим себя в полный рост. Он стоял, обхватив себя длинными руками, чуть ли не соединив их на спине. Вся фигура от этого выглядела еще более тонкой и странной. Со стороны могло показаться, что его обнимает другой человек. Бликса любовался собой. Он любил свое тело.

Его тело… Которое он дарил мне со всей щедростью. Впрочем, и не только мне. Но никому и никогда — до конца. Затянутое в черную кожу, превращенное в символ, который я все равно не пойму.

Мы все постарели. У Эндрю высокий лоб католической святой уже переходит в лысину. Я сам чувствую, что раздался и погрубел. Конечно, столько лет работать, как на заводе. А Бликса все такой же юношески тонкий. Но вот апперкоту и левому джебу он вряд ли научился.

И вряд ли он станет кричать. Он слишком гордый для того, чтобы звать на помощь. А эти олухи еще долго будут раздавать автографы.

Снова почувствовать его тепло, дрожь, его сопротивление, его покорность. После того, как он сегодня со мной разговаривал… Услышать его голос, срывающийся от боли и радости, произносящий мое имя… мое, пусть попробует не мое!

Как когда-то в берлинской квартирке он шептал мне в предрассветном бреду: «Обними меня, пожалуйста. Обними меня крепче. Ты знаешь, снаружи опасно…».

Я вспоминал все нелепые, ласковые слова, которые он говорил мне. Давно, в нашу первую весну в Берлине, когда он так жестоко и ненужно привязал меня к себе. Я растирал слезы кулаком и шел дальше.

Коридор спазматически сужался и расширялся, крашеные в серый стены прилипали то к одному, то к другому плечу. Я отчаянно матерился на тех, кто строит такие здания, но продолжал идти. Сегодня все решится. И никакой ад не разлучит нас.

***



Примерно через пять минут я преодолеваю двадцатиметровый коридор и подхожу к приоткрытой двери гримерки.

Бликса стоит у зеркала, спиной и немного боком к двери. Меня он не замечает.

Он разглядывает свое отражение. Внимательно, даже как-то любовно изучает себя. Наклонив голову, поправляет прядь волос. А потом он слегка приоткрывает рот и медленно касается стекла губами.

Он целует самого себя.

Отражение, мгновение помедлив, даже отпрянув поначалу, отвечает на поцелуй. Сначала несмело, потом все более жадно, пачкая стекло с обратной стороны губной помадой.

Бликса усмехается. Одной рукой поглаживая раму, другой он расстегивает пуговицы своей рубашки.

Я стою, окаменев от ужаса и понимания.

Бликса проводит рукой по шее и спускает черную рубашку с худого плеча.

И я понимаю, что мне здесь больше делать нечего.

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.