Изменение

      Конечно, это вранье, что эльфы бессмертны.       Другое дело, что стариком считался тот, кто дожил эдак до десяти сотен лет, а некоторые и двенадцатое-тринадцатое столетье успевали отметить. Но причиной глупого поверья о бессмертии была не только невероятная по меркам других продолжительность жизни.       Никто не знал, кто именно внес в память всех ветвей этот механизм. Сам первооснователь? Сговорившиеся между собой первые прародители, наделившие потомков равными возможностями? Увы, никакие летописи не отвечали на этот вопрос.       Так или иначе, если эльф не умирал сразу — отрубленная остроухая голова была не опасней любой другой отрубленной головы, — то перед самой смертью наступало странное состояние, когда он практически не замечал никаких проблем, сосредотачиваясь на одном-единственном деле. И горе незадачливому убийце, если эльф посчитает, что месть для него сейчас важнее всего.       Именно поэтому Ораса никто не винил, что он не позвал на помощь. Наоборот, предвидя такое, отец оставил несколько следящих заклятий, которые и подняли его среди ночи, позволив успеть к сыну вовремя, переполошив по дороге всю родню.       Спрашивать, сколько магии в него влили, пока почти не удерживающее её тело пыталось восстановить собственные резервы, очнувшийся Орас не стал. Хватило заплаканного лица матери, чтобы не вдаваться в подробности. Жив — и ладно. Со Снэлом все в порядке — тоже хорошо.       Самое смешное, за все время, пока человек менялся, Орас так ни разу и не зашел в зал. Даже мысли такой не возникло. Да и смысл был глядеть на мутную линзу заклятья, затянувшую бассейн. Кто-то когда-то милостиво сделал её непрозрачной, скрывая крайне неприглядный процесс. Эльф справедливо счел, что у него сейчас есть задача поважнее: хоть как-то восстановить прежнюю форму, ведь кому, как не ему, помогать Снэлу обживаться в новом теле. И архимаг в кои-то веки порадовал Райла абсолютным послушанием, хотя ворчания лекаря это ни капли не убавило.       Чего Орас не ожидал, так это того, что в один прекрасный день Райл лично явится к нему со Снэлом на руках. Сидевший за столом эльф поднялся навстречу, не веря глазам.       — Держи свое сокровище, — буркнул лекарь, сунув ему завернутого в ткань юношу. Почему-то в голосе Райла слышалась гордость. Возможно потому, что в их ветви Орас стал первым прародителем, пусть и весьма своеобразным способом...       Архимаг взял Снэла, будто тот и впрямь был сокровищем. Юноша еще спал, и Орас замер, любуясь его лицом. Оно даже почти и не изменилось — ну чуть заострился подбородок, немного другим стал разрез глаз, да, пожалуй, и все. Только острые уши, сейчас немного поникшие, смотрелись весьма непривычно, как и странные, меняющие цвет от пряди к пряди волосы. Половина — рыжая, как у его ветви. Половина — каштановая, человеческая.       Райла в комнате уже не было, но даже если бы и был — Орас вряд ли бы его заметил, слишком сосредоточенный на любимом. Опустив Снэла на кровать, он бережно развернул ткань, улыбнулся, обнаружив, что юноша по-прежнему слегка худоват. Но теперь это было легко исправить, всего лишь дело времени. На фигуру, и так раньше привлекавшую Ораса в любом виде, теперь можно было глядеть вечно. Он сам не мог сказать, что изменилось, просто юноша стал почти совершенен, с тем неуловимым изъяном, который отличает живое от холодного совершенства статуи.       Смешные разноцветные ресницы чуть дрогнули, и Снэл открыл глаза. Поморгал, привыкая к свету, и повернул голову, робко, будто ребенок, потянувшись к Орасу.       Тот молча притянул его к себе, обнял, сжал крепко.       — Доброе утро, — шепнул он на ухо Снэлу.       И плевать, что вообще-то близился вечер.