Дарлинг

— Перестань, ты пугаешь меня. Том обрывается на полуслове, и в его глазах, полных ярости, проскальзывает недоумение. Его рот застывает полуоткрытым. Мне хорошо видно, как тяжело поднимается грудь, и я слышу шум дыхания, даже находясь в пяти шагах — так, словно Том дышит мне в ухо. Он кривится, будто я говорю несусветную чушь: — Как я могу пугать тебя, дарлинг? — звучит раздражённо и сухо. — Посмотри в зеркало, — советую я, — ты другой, и у тебя взгляд сумасшедшего. Ты никогда не злился. — Тебе полезно знать, что я умею. Я понимаю: ничем это не закончится. Прежде чем гнев начнёт ссорить нас, я говорю: — Остынь, — и ухожу, чтобы просто уйти. «Дарлинг», обычно такое мягкое, нежное, звенит в голове как яростный рык, как «вжик» плети. Я не останавливаюсь, чтобы взять пальто, выхожу на улицу прямо так, и смотрится как-то жалко человек в одном свитере (это поздней-то осенью). В кафе за углом меня знают, я сижу у них с полчаса, взяв себе чашку чая в кредит, и впервые за много лет мне не хочется возвращаться. Так бывает, когда человек делает что-то несвойственное. Если бы Фрай ушёл в садоводы, а Уотсон стала домохозяйкой, то все бы испытали недоумение, а может, и страх: как же так, ведь они — другие. Но если мы не можем чего-то представить, то не значит, что этого нет (не было и не будет). Том играл, и всё его отрицательное выходило в игру, а мне доставались улыбки. И вспоминать лицо, такое искажённое, злое и направленное ко мне, а не к зрителям — в это не верится. Мне бы хотелось думать, как всё исправить, а думается лишь об этом новом лице. Мой Том вдруг не Том. Или Том вдруг не мой? Я получаю смс и слегка успокаиваюсь: «Приходи». Дома сумрачно, но после улицы тепло и уютно. Мы смотрим друг на друга какое-то время, но я вижу, что всё прошло. Том недовольно протягивает ко мне руку, и я обнимаю его так крепко, как только могу. В моих руках он расслабляется, натянутые мышцы, сведённые в гневе, поддаются моим касаниям и больше не сокращаются. Теперь я могу что-то сделать ради него. — Если я зол, это повод дать мне пощёчину, но не уходить без одежды, — упрекает он с заботой, совсем не обидно, — надеюсь, ты не ходила так по улице, а зашла куда-нибудь. Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. Как он сильно держит меня! — Ты остыл? — Не ходила? — упрямится он, правда, отогревая моё лицо своими ладонями. — Не ходила. Ты остыл? — Да. — И поговоришь со мной? — Поговорю. Несмотря на испуг, я ждала именно этого. Небольшая неловкость, которая была между нами, исчезла, когда Том отпустил себя, а я отпустила воспоминание о нём. Какое-то время он дышит мне в затылок, прикрыв глаза и почти касаясь губами, и под моей щекой успокаивается его сердце. — Пойдём, — и я целую его (черты всё ещё немного сердитые, жёсткие, рот какой-то солёный), — я пожалею тебя. Том всё-таки улыбается, и его глаза, наконец, заметно добреют. — Oh, dear, — говорит он интимно, шёпотом, — как же ты мне нужна... А я усаживаю его на диван поближе к подушкам, завариваю чай (с мятой и молоком) и слушаю до полуночи, пока он не рассказывает мне всё до конца, пока его глаза не начинают слипаться, а подбородок вновь не становится мягким, безо всяких углов. Я сижу рядом, трогаю то лицо, то плечи, то руки, прижимаюсь к нему, пью из его чашки, когда он предлагает, и от нас вместе пахнет этим домашним чаем. Наутро будет совсем хорошо, а сейчас я сделаю всё, чтобы не было плохо.