Дарлинг

— Устала, русалка? — говорит Том, заваливаясь спиной на диван. Длинные ноги — на подлокотник, пиджак — в соседнее кресло, и его рассеянная улыбка выцветает неспешно, как будто Том собирается засыпать: он ладонью прикрывает глаза. Я сажусь в кресло напротив, не отвечая. Платье длинное и с «хвостом», мне идёт его цвет, приятна фактура, а золотые пайетки похожи на чешую. — А ты разве устал? Я серьёзна, как бываю, когда вызываю его на игру. Он глаз с меня не сводил весь вечер, клал ненароком руку то на талию, то на бедро, а теперь почему-то думает, что русалка не затащит его в пучину. Сам виноват, сам нарвался, и я щёлкаю замком клатча: услышав, как бьются о стол фишки, Том отводит ладонь от лица. В его глазах искреннее недоумение: — Ты что, дарлинг?.. — Я их не стащила, а выиграла. Если ты это имеешь в виду. Том, конечно, и не сомневался. Он знает, что в картах я хороша. — Половина твоя, — озвучиваю я, укладывая красные фишки в стопку, а затем передавая их на другой край стола, — а половина моя. — Что ты затеяла? — не понимает Том, хотя губы снова гнутся в улыбке. — На раздевание. И я выуживаю из клатча колоду, которую мне подарили. Чужой взгляд загорается. Том тоже помнит, как сегодня касался меня и как смотрел. Я это понимаю ещё и по тому движению глаз, которое он совершает непроизвольно: он смотрит на глубокое декольте, на мою грудь, плотно прижатую тканью. Меня не смутить — я ведь этого добиваюсь. — На мне только платье, — напоминаю я. — Я знаю. «Я ведь трогал тебя сегодня». — Может, снимешь его часа через два. Том принимает шпильку с азартной улыбкой. Он не тот, кто станет сдаваться, а ещё, безусловно, он жаждет меня раздеть. Садясь прямо, придвигаясь неторопливо к столу, он протягивает руку к колоде. — Не доверяешь? — но карты всё же передаю. — Проверяю, дарлинг, — Том немного лениво ищет на диване очки, а затем аккуратно надевает их на нос и придерживает всё то время, пока рассматривает рубашки у карт. — Я знаю, что ты жульничаешь. Том приносит в игру аналитическую серьёзность, словно мы собираемся играть в казино, а не в полумраке гостиной. Это — главное, что волнует его: Том задаёт новый тон, как хороший актёр, выходящий на сцену. Своими длинными пальцами он переворачивает карту за картой, слегка поджав губы, изредка смотря сквозь очки на меня. Молча. Так растёт напряжение, и Том этого добивается. — Я раздаю, — не спрашивает, а сообщает он. И кидает первые фишки.

* * *

— Это не смешно, дарлинг, — качает головой мой Том, отчего его кудри слегка высыпаются из причёски. Он уже стянул пару носков, пиджак, а теперь резкими движениями расслабляет галстук, красноречиво смотря на меня. Хиддлстон уже не выглядит утомлённым, его глаза поблескивают за очками, и он кажется то весёлым, а то немного сердитым. Я, в своём платье, сижу напротив и наблюдаю. За тем, как хмурятся брови, когда выпадают плохие карты, за тем, как напрягаются под рубашкой плечи, на которые я хочу посмотреть… — Смешно, — спорю я, снова деля стопку фишек надвое. — Может, это тебя поощрит. То, что я делаю, говорит о моём возбуждении. У меня давно пьяная голова, и я слышу шумное дыхание Тома, потому что он тоже небезразличен. Слегка наклонившись вперёд, я подворачиваю половину лифа, оголяя левую грудь. Я знаю, как это выглядит, потому что грудь получается более округлой и стоячей, контраст с остальным телом чувственен и эротичен, и Хиддлстон замирает с каким-то загипнотизированным взглядом, на вдохе. — Oh God, — выдавливает он наконец. — Что же ты делаешь, дарлинг?.. — Вообще или с тобой? Том с трудом отрывает взгляд от моей груди и смотрит прямо в глаза, немного прищурившись, расслабившись так, словно уже проиграл: — Ты мухлюешь. — Я мотивирую. — Ты мухлюешь, sweetheart. — Либо ты выигрываешь, либо я ухожу. В какой-то момент мне кажется, что Том сбросит карты и накроет меня, ляжет сверху, заканчивая весь фарс. У него бьётся на шее вена и розовеют щёки. — Надеюсь, ты так играешь только со мной. — Возможно. Он усмехается и всё же считает фишки. — Все русалки такие? — Какие? — Хитрые, — предлагает Том. — Соблазняющие, — поправляю я. — Думаю, иногда это одно и то же.

***

Глаза у Тома расширяются, когда он понимает, что выиграл. Кажется, он действительно не ожидал. Он с напряжением проверяет карты ещё раз, а потом выдыхает. И с этим выдохом облегчения смотрит на меня обжигающим страстным взглядом, который теперь не надо скрывать. — Наконец-то, — и бросает все фишки в середину стола, прежде чем встать, и я жду его, откинувшись в кресле, — наконец-то… Он нагибается сразу к моей груди, влажно её целуя. Я пытаюсь не улыбаться: такая маленькая деталь, а он действительно еле держался. Потом я обязательно буду над ним шутить. Он проводит языком по соску, втягивает его в рот (жарко и мокро), одной рукой нетерпеливо ищет подол платья, а другой крепко впивается в талию, словно думает, что я захочу уйти. Я обнимаю его за плечи, прижимаю ближе к груди, ладонь зарываю в кудри и — наслаждаюсь. Том пахнет острее, потому что хочет меня, дышит шумно и горячо, и если на некоторое время я немного остыла, то теперь чувствую новый прилив. Том поднимается раскрытыми губами до шеи и до лица, целует на шумном вдохе и сразу — влажно. Раскрыв мои губы своими и языком упираясь в язык. Я отвечаю тем же напором, но оказываюсь ведомой — его рука отвлекает меня. Грубо, с нажимом и неутихающей жадностью Том то гладит, то мнёт, то взвешивает мою грудь на ладони, и я не успеваю следить за сменой таких ощущений: мне до безумия хорошо. Его пальцы втирают поцелуи под кожу, чтобы я чаще вспоминала о них, чтобы пахла ими, и чтобы завтрашним утром касалась себя, думая о таком. Все прелюдии уже сыграны, и Том просто задирает подол (когда, наконец, находит). Я принимаю его, толкнувшись навстречу, и от такого простого движения он стонет в наш поцелуй. Я чувствую свою влагу и его жар, но понимаю, что ещё не на грани, что могу связно мыслить и ощущать, но мой Том доведён мною до исступления. У него краснеет лицо, по виску бежит капля пота, и он твёрдый настолько, что сильнее растягивает меня. Он начинает двигаться, рукой придерживая колено, не сдерживаясь, до конца, сразу прерывисто-быстро, и я откидываюсь назад, задыхаясь. Словно его напор выбивает весь кислород. Но я всё равно подаю бёдра вперёд, для него раскрываюсь, и Том утыкается мне в плечо. Я чувствую напряжение его мышц, все стоны и мокрые поцелуи. Сегодня он поднимает шум, а не я. Он берёт меня так, словно хочет втереть в себя, тяжело нависает сверху и не извиняется, как обычно. Он чертовски красив, так, что хочется плакать; всего пара минут, и я проглатываю его бархатный стон. Том падает сверху и часто дышит. Я чувствую, что для него это был острый конец. — О боже, дарлинг, — шепчет он, — о боже… И я прижимаю его к себе.

* * *

— Нет, — останавливает он, когда мои силы уже на исходе, и я тянусь вниз, чтобы закончить. Том перехватывает мою ладонь, словно не видит, как у меня полыхают глаза. Как всплывает яркий румянец. Как поднимается оголённая левая грудь. Я жду, что он сам опустится вниз, но когда его ладонь исчезает из вида, то я не чувствую прикосновений. Зато слышу, как застёгивается ширинка. — Том… — Твоя очередь потерпеть. А потом он вытаскивает меня из кресла и поднимает. Я вынуждено обвиваю рукой его плечи, но пальцы меня еле слушаются. Том скользит ласковым взглядом по моему лицу, шее, груди, по этому нелепому, но всё же красивому хвосту платья, и я действительно чувствую себя вытащенной из воды, нуждающейся и слабой. — Кто кого поймал, дарлинг? — говорит он полушутя, на мгновение прикасаясь ртом к моему, раскрытому и ожидающему. — Кто кого поймал?.. И его мягкая усмешка отдаётся глубоко в моём горле. Кажется, море сегодня против меня.