Дарлинг

— Я хочу, чтобы ты доминировал. Том оборачивается, смотрит на меня прямо, в упор, и хотя на губах появляется лёгкая улыбка и он переспрашивает: — Что? — плохо играя удивление, я вижу его интерес. — Ты слышал, — повторяю серьёзно, не отводя глаз, — и ты понял. Том не удерживает вежливую улыбку, его черты будто бы заостряются, зрачки плывут вширь. Мне хочется ляпнуть что-нибудь про хороших мальчиков, которым не положено быть такими, но знаю, что он напомнит мне о хороших девчонках. Он стоит на пороге ещё с полминуты, рассеянно поправляя манжету на правой руке, длинными пальцами поглаживая запястье, в застывшей позе с чуть отставленной ногой и идеальной осанкой. Смотрит, как никогда не смотрел, приковывает. Я не могу шевельнуться, боясь проиграть в гляделки (щекотливые, откровенные, жаркие), и почти чувствую вкус его рта — но не шагаю навстречу. Его грудь вздымается чаще, моя — выше, я слышу его шумные выдохи. Говори. — Хорошо, дарлинг, — отзывается он, наконец, облизнув пересохшие губы, — я буду иметь в виду. И это его «дарлинг» опять получается мягким, на выдохе — будто бы ничего не случилось. Том нажимает на ручку двери и почти сразу выходит из дома. А я остаюсь — не ведая.

***

Он возвращается, когда я пытаюсь работать, и приносит в библиотеку какой-то свёрток. На часах уже полночь, и я понимаю, что потуги бессмысленны — я хочу разузнать, как прошёл вечер. — М? — лениво интересуюсь я, принимая свёрток, а Том улыбается и целомудренным поцелуем накрывает мой лоб. — Это пирог? — Я хотел, чтобы ты попробовала, — признаётся он со смешком. А глаза красные, устало прищуренные. Я откусываю угощение, а сама думаю, что хочу скорее уложить Тома в кровать и убедиться, что он заснёт. Он стоит рядом, одной рукой опершись на спинку моего стула, а второй — о стол, и любопытно поглядывает в ноутбук. — Ты её закончила? — Пока нет, — я откусываю от пирога ещё раз и откладываю его в сторону на салфетку, — сижу весь день, но никак. Том понимающе мычит и кивает. Я спрашиваю о фуршете и премии, но получаю невнятный и ленивый ответ. — Уходи спать, — советую я, сжалившись, — не стоило заходить, мог бы сразу ложиться — ты очень устал. — Устал, — подтверждает он, вздохнув, — уже ухожу. Я потянулась навстречу, когда он вновь наклонился ко мне, и вдохнула его выдох вместе с прикосновением губ. Отдавало вином. — Кислый, — поделилась я, когда он оказался у меня за спиной, расстёгивая пиджак и направляясь к спальне. Том ухмыльнулся — я слышала это по выдоху. Тёплые пальцы коснулись моих волос: — Зато ты сладкая, — отбился он. — Ты придёшь ко мне? — Через полчаса. И только у двери он, наконец, вспомнил о нашем утреннем разговоре. Помедлил: — Ты действительно хочешь этого? Я ждала этого вопроса — ждала и желала, возможно, потому не могла работать, не могла ни читать, ни заниматься, вообще ничего не могла. И ответила мгновенно и без запинки, без ложной скромности, прямо как утром: — Я хочу. Меня выдало с головой то, что я поняла его с полуслова. Он был доволен, осознав, как волновала ситуация — как волновал он сам. Разговор не продолжился. Через пару часов я заглянула в его спальню и так и осталась. Он лежал посередине кровати, сжавшись в комок, но когда я наклонилась поправить одеяло, проснулся буквально на пару мгновений и подтянул к себе. На удивление, я провалилась в сон почти сразу, как только оказалась в горячих объятиях и прислушалась к шумным вдохам. Пахло шампунем, зубной пастой и почему-то (до сих пор) красным сухим вином. Мне снились нехорошие вещи. Но не те, от которых Том меня защищал, а другие — сладкие. С руками, накрывающими бёдра, сжимающими, властными. И взгляд — этот опасный, недвижимый взгляд — доводил до безумия. Я проснулась, изгибаясь, и всё желание остро пульсировало внизу. Глаза всё ещё слипались, и потому истома казалась нестерпимой. Я вспомнила, что не одна, когда моя рука лишь начала опускаться, а что-то уже опустилось на внутреннюю сторону бедра. Том был аккуратен, слегка ленив, его ладонь мягко скатилась от моего колена до края белья и легла сверху: я содрогнулась от одного касания пальцев. Но это было не то ощущение, что накатило во сне, хотя не могло быть ничего лучше, чем Том. Он не ожидал, и всё ещё сонно, не убирая расслабленной ладони, прислонился губами к шее, ключице, плечу: — О, дарлинг, — бархатистым голосом почти в ухо, — что же тебе снилось? Я, наконец, смутилась. Погладила тугое предплечье, а когда его нагретая ладонь сместилась ко мне на живот, я почувствовала на ней влагу — откровенно. — Ты. Мне снился ты. Я услышала смешок — Том уже вновь откинулся на подушку рядом, крепко меня обнимая, — вновь погладила его в благодарность, а он вновь поцеловал меня, куда дотянулся. Тёплый, разморенный сном, нежный — я не понимала, почему так хочу его по-другому. — Каким же? Я немного задумалась над ответом, всё ещё чувствуя приятную слабость и желание вновь уснуть, а когда сформировала мысль, то внезапно осознала её правильность и естественность. — Ты был опасным, — Том заинтересовано приоткрыл глаза, — уверенным, иногда — резким. Напористым. — Что ещё? — Взгляд. Я видела его у твоих героев, но никогда — у тебя. Он помолчал. Его чуть взволнованное дыхание билось в ухо, и у меня появлялись мурашки — я почувствовала, что Том просыпается. Он нагревался, мышцы натягивались, я знала, что кровь приливает вниз. Он помолчал, представляя, вдруг понимая, какой разговор мы ведём — наконец, возбуждаясь. — Это было похоже на Локи? — Да. — На Кориолана? — Да. — Тогда я смогу. Ладонь поглаживала мой живот, рёбра, неспешно поднималась к груди, но всё закончилось, когда раздался звонок. Мы вздрогнули, и интим разговора был утерян — я впервые широко раскрыла глаза, как и Том. Потянувшись через меня, не выказывая разочарования, он забрал с тумбочки телефон и перекатился на спину, раскинулся на второй половине кровати — заговорил. Беседовал долго, не пару минут. Я решила вставать, понимая, что Том уезжает работать, а мне бы тоже не мешало вернуться к делам, и когда я выскользнула из-под одеяла и направилась в ванную, то заметила, как Том машинально поглаживает то место, где была я. Его чуть загорелые пальцы трогали смятую простынь, пока он рассеянно улыбался в трубку — это было так красноречиво, что мне захотелось вернуться и крепко поцеловать. Не вернулась. Через полчаса он уже допивал чай, стоя в прихожей, а я смотрела на него и думала, что до безумия влюблена. Больше всего мне хотелось, чтобы он сейчас не ушёл. А когда дверь закрылась, то заметила, что глажу край чашки, которого он касался. Как Том гладил простынь, смятую мной.

***

Я рассеянно раздеваюсь. Медленно расстёгиваю браслет, медленно ступаю на пол босыми ногами, отставив туфли. Начинаю вытаскивать шпильки, но замираю, не закончив. Взгляд — этот взгляд, доводящий ночами до исступления, до обморока, до озноба — напротив. Мне становится не по себе. Будто в моей комнате незнакомый мне человек, который имеет жуткую власть. Он опасен. И он молчит, словив мой взгляд, не отпускает его: хищно, пошло, сердито. Том двигается издевательски-плавно, растягивая, а подойдя — прищуривается. Как будто смеётся надо мной свысока. Я вижу, как вздуваются ноздри. Он подходит, а я не двигаюсь, только слегка поворачиваю голову, когда он оказывается у меня за спиной. Пахнет одеколоном и острым. Я ожидаю прикосновения, но он медлит — я чувствую тепло рук, проходящих вдоль моих плеч, не касаясь. Мурашки — Том знает это. И стоит позади невыносимо близко, чтобы я сама шагнула к нему, а я не сдаюсь. Я жду. Его шумный выдох ощущается в волосах, когда он просовывает палец за край платья и находит застёжку, расстёгивает — я ощущаю, как освобождается грудь, как ткань ползёт вдоль тела, чувственно. Он не держит его, а ждёт, пока я останусь раздетой. Я знаю, что он смотрит тем самым взглядом и распаляюсь — он смотрит на изгибы плеч, талию, на родинку в самом конце спины. Проведи ладонью. Давай. Но он не шевелится. Только дыхание у затылка. Я хочу сдаться и прильнуть к нему. — Нет, — отрезает он жёстко, низко. И у меня сжимается сердце — я пугаюсь. Внезапно для себя самой пугаюсь по-настоящему (в первый момент), а затем испуг перерастает в волнение, каким-то комком катится вниз от горла, в паху ёкает. Я понимаю, что хочу ещё этого голоса. И этого слова. Том видит, как я срываю дыхание — он дотрагивается до меня, приводя в восторг. Придвигается ближе к спине, тёплыми ладонями, надавливая, ведёт по животу, останавливается перед грудью — оттягивает. Отрывает пальцы от кожи и берёт, но легко, едва трогая, я не смотрю, но вижу это в уголках глаз. — Закинь руки, — приказывает он. Я поднимаю их, слушаясь, и грудь постепенно прижимается к его рукам, плотно, сосками упираясь в сжатые пальцы. А к спине прижимается Том, тесно и жарко. Он сжимает, наконец, сжимает сильно, до напряжения, лёгкой боли и отпускает медленно, не торопясь, а у меня слабеют колени. Я знаю, что на белье выступает пятно, пошло-влажное, а Том массирует, давит большими пальцами на каменные соски, бесцеремонно, грубо, но долго и тщательно. Я жмусь бёдрами к его горячему паху, но он одёргивает меня, не становясь ближе, чем есть, одёргивает тем же подчиняющим: — Нет. А его дыхание возле шеи сводит с ума. Я хочу его поцелуя, облизываюсь, зарываюсь пальцами в его волосы, чувствуя испарину, сжимаю — он просто дышит, напоминая о вкусе его рта, о чём-то пресном с кислинкой и остротой. Пальцы сжимают, и я изгибаюсь навстречу им, слыша собственный стон. У меня темнеет в глазах. — Том… — Замолчи. Я вдруг понимаю, что молчать невозможно. Это самое трудное, труднее только не толкаться бёдрами о чужие. В комнате жгучее напряжение, наши запахи, жар. Коснись меня. — Ни звука, пока я не скажу. Коснись меня, Хиддлстон. Живот напряжён, тянет вниз сладко и тяжело. Я давно не смотрю, запрокинув голову ему на плечо, сквозь его рубашку чувствую мускулы, окрепшие от возбуждения, каменные. Он становится яростней, переходит на боль, едва ощутимую в наслаждении, пропускает соски между пальцев… — Я сказал замолчать. Это не может быть Том с такой сталью. Но страшнее всего руки, которые он отвёл от меня в тот момент, когда я застонала. Не чувствовать его совсем — невозможно, до слёз неприятно. — Нет-нет-нет, — я ухватила его за горячую шею, а он не дотронулся до меня. Моё дыхание оглушало эту молчаливую комнату. Том ничего не делал, издевался, глядя, как я притираюсь к нему, не смея больше ослушаться — не касаясь себя сама, ожидая его. Завися. Под моими пальцами бьётся пульс. Он освободился и, наконец, появился из-за спины, встал напротив. Я аккуратно опускала руки вдоль тела, не смея оторвать глаз — он был возбуждён до предела. До желания сорваться, как зверь, с цепи, до налившегося чернотой взгляда. Его губы были поджаты, сложились в тонкую линию. Каким-то резким, отрывистым движением он опустился передо мной, цепляясь пальцами за бельё, потянул его вниз, а лицом стал так близко, будто хотел поцеловать в самый низ живота — но не хотел, а только дразнил, нагревая кожу возле пупка, почти касаясь губами… Многое забывалось, как только происходило. Он делал что-то ещё, играл, доводил недоласками-недокасаниями до молитв. И не сразу взялся за накрахмаленную манжету и начал расстёгивать её. Том говорил, не глядя на меня, словно пренебрегая: — Ложись. И я откидываюсь назад, чтобы не потянуться к себе, руками хватаюсь за простынь. Крепче сжимаю зубы, чтобы не вырвалось звуков и слов, наполняющих рот. Откидываюсь на локти и вижу, как он продолжает расстёгивать пуговицы. Меня будто нет, он не смотрит и не торопится, а когда, наконец, смотрит, то мне хочется умолять. Зрачок матово поблёскивает — хищно. — Покажи себя, — и он не просит. Сегодня вечером он не просит, а даёт указания. Небрежно, скрываясь, играя. Я уже уплываю куда-то, когда откидываюсь совсем, пьяная, сквозь ресницы смотрю в потолок, а он, всё также расстёгивая пуговицы на манжетах, смотрит на то, как я развожу ноги. Бесстыдно, подрагивая. Сложно держать их, согнутые, но чувство открытия будоражит. Остатки разума останавливают меня и стесняют, я развожу их не до конца. — Шире. От голоса в паху начинает пульсировать. Я послушно раскрываюсь для него, не выдерживаю — выгибаюсь, зажмуриваюсь, дёргаю пальцами. Словно уловив моё желание, он отрезает: — Не смей трогать себя. Только я могу делать это. Шире. Показывать так — безумно. Умопомрачительно. Есть что-то потаённо-страстное в предложении самого себя. Сквозь свои шумные вдохи-выдохи ловлю каждый звук: как он снимает рубашку, расстёгивает ремень брюк, наверное, верхнюю пуговицу, молнию. Я не знаю, что заставляет меня терпеть: хочется выть, стонать, плакать. Чёртову ладонь на меня. Губы — туда же, туда же взгляд, всё своё тело. Положи сверху, накрой, надави. Забери меня. Он в брюках. В брюках тёмно-синего цвета, идеально сидящих, с шёлковым переливом. Что угодно за голое тело — а он в брюках; наклоняется, нависает, почти ложится, но не касается. Я чувствую, как близка ширинка, гладкая ткань, натянутая и горячая, но не могу дотянуться. Губы в сантиметре ото рта, дыхание бьётся то с одной стороны, то с другой, я глотаю его жадно, ведя головой следом, изгибаясь — а он не целует. Водит рядом, стоит изогнуться — изгибается сам, уходит. А когда сдаюсь, подчиняюсь — опускается низко, как гора, обдаёт жаром. Верхняя губа чуть вздёрнута, словно Том показывает клыки — хочет впиться в меня голодным глотком. Чувствую свою грань. — Можешь, — сквозь пелену слышу я, и тут же выдыхаю стон, давно рвавшийся из груди. Он почти долгий, он почти не прекращается, пока Том заходит, двигается во мне. Его рот горчит, пахнет виски — он опускается на мой рывком. Внутри тесно, горячо, влажно и скользко. И глубоко. Меня начинает сжимать изнутри почти сразу, духота наваливается тяжёлой стеной, давит к кровати — жутко. Я о чём-то прошу, хочу уйти, избежать девятого вала; Том пропадает из комнаты. Вслед за ним пропадает всё остальное. И скручивает, бьёт, уносит в такое наслаждение, что я не хочу возвращаться — а возвращаюсь, наверное, через минуту, содрогаясь и плача. Многим позже, когда он отдыхает рядом, а меня отпускают последние отголоски, его ладонь оглаживает меня. Том говорит этим, что всё хорошо, что он любит, наслаждается мной. Сложно представить, как одно движение рассказывает о том, что описывают собраниями сочинений. Мы молчим, бездумно-устало. Я, наконец, ощущаю предметы вокруг, моя голова приплывает на место. Только продолжает томно тянуть, бить в паху — это был какой-то другой оргазм, раз моё тело так реагирует. Впервые в жизни. И от кого? От человека со взглядом злодея. Наверное, я слишком хорошая девочка, раз тянусь к плохим парням. — Нет. — Я успокою, дарлинг, — на выдохе говорит мой Том, кажется, зная моё тело гораздо лучше меня. Говорит своим бархатным тёплым голосом. И я отпускаю его ладонь только поэтому — она скользит вниз. Когда его пальцы касаются, я дёргаюсь, как от удара, меня прошибает, я хочу вновь заплакать, но он успокаивает поцелуями и трогает мягко, аккуратно, приучая к себе — очень скоро я перестаю напрягаться, только продолжает дрожать в паху. — Вот так, умница… И потом успокаивается совсем. Нет, Том успокаивает совсем, как волшебник. Я всё ещё крепко впиваюсь в его предплечье, но уже проваливаюсь в сон, настигающий меня в этих лёгких ленивых ласках. И возможно, это конец для моего сегодня, но начало для завтра?..