do you want crush me, babe

Мину смотрит волком и прячет сбитые костяшки пальцев в карманах толстовки (она чуть больше, чем стоило бы, и висит словно мешок на угловатом теле подростка); Донхён думает махнуть на это уже рукой, хоть и понимает - нельзя, категорически нельзя. Иначе Мину дойдёт до крайности, и разбитая губа, все эти синяки покажутся бредом, мелочью. Мину позволяет взъерошить свои и без того лохматые волосы словно бы отеческой рукой и глубже сползает в кресло - словно пытается провалиться внутрь - между его торчащих на уровне плеч коленок миска с чипсами, а по телевизору идёт какой-то ужастик. Донхён не любит ужастики, но Мину и не приглашает смотреть; Мину вообще никогда не приглашает и огрызается на попытки разобраться в нём. Донхён понимает - рано - потому что Мину сам ещё не разобрался. Пока у его сверстников ломается голос, Мину ломается весь: словно лего или трансформер перестраивается от и до, и в результате нельзя быть уверенным. Донхён боится того, каким станет Мину, когда это всё закончится; неизвестность пугает. - Мама писала? - спрашивает Мину хрипло и кашляет в кулак; он отказывается пить лекарства, пьёт ледяную воду и сбегает постоянно в подъезд - от него пахнет сигаретами по возвращению. Донхён признаёт свою тактику воспитания отвратительной и бросает: "На выходных приедет" Он сам не знает, почему у него живёт сын старой подруги, пока та в вечных разъездах; это тот самый случай высшего уровня фрэндзоны. Донхён не знает, о чём они могли бы говорить, поэтому всё их общение ограничивается ничего не значащими фразами; Мину переваривает все свои проблемы сам и отходы носит в себе - не желает делиться, выплёскивать. Мину ломается долго. Донхён вынуждает себя пытаться поговорить, но Мину сверлит его тяжёлым взглядом и складывает руки на груди - рефлекторно; толстовка сидит на нём почти как надо, а губы не заживают вовсе. - Да ты заебал уже. Мину ростом почти как сам Донхён и лишь немного вскидывает подбородок, когда смотрит ему в глаза своими - чёрными в хреновом освещении в прихожей и полными чего-то непонятного, пугающего. На часах 23:34, а Мину полностью одетый и держит в руках ключи. - Решил поиграть в воспитание? Раньше бы думал. В словах Мину полное отсутствие уважения, злоба, а Донхён думает, что во всех проблемах кто-то да виноват. А в проблемах детей виноваты взрослые. - Просто отвали. Дверь хлопает громко, и Донхён невольно морщится. У Мину истерика, потому что его ломает, мать появляется раз в месяц, и никому он нахрен не сдался. Донхён уверен, что будь он заботливым изначально или наоборот - держи подростка в ежовых рукавицах, направляй он его в желаемую сторону, дави на него - Мину всё равно бы психовал. А может быть и нет. Мину поступает в университет, и Донхёну даже стыдно за своё удивление - как будто он какой-то безнадёжно пропащий. Оказывается, Донхён так думал - и ошибался. Вещи Мину умещаются в две сумки, а сам он преграждает Донхёну дорогу в дверном проёме кухни и говорит: - Есть разговор. Донхёну ничего не мешает уйти - просто забить в ответ на всё откровенное хамство со стороны Мину - когда тот прислоняется задом к подоконнику и скрещивает руки на груди. Предлагает поговорить и пытается защититься. Донхён чувствует его не-до-конца-уверенность и едва тлеющую в связи с этим агрессию - Мину уже заранее готов вспыхнуть. - Я не хочу уезжать в общежитие. Это признание неожиданное, потому что ему явно было некомфортно все шесть лет проживания в чужой квартире - то ли Донхён ошибся в этот раз, то ли хрен знает. Окно с негромким скрипом открывается, а Мину вытаскивает из нагрудного кармана косухи сигареты. Донхён просто смотрит и ощущает разлившуюся в воздухе нервозность. Мину девятнадцать, и Донхён не представляет себе, как с ним вести разговор. А Мину говорит, и слова вырываются из его рта вместе с дымом. - Но я очень хочу свалить отсюда поскорее. Подальше от тебя. Это не самое приятное, что можно услышать от сына старой подруги, но справедливо. Потому что хреновый из Донхёна воспитатель. Мину стряхивает пепел, высунув руку в окно - не глядя - и смотрит; смотрит так, что Донхёну хочется развернуться и уйти - ему выворачивает душу и стрёмно. Мину колеблется и сомневается. И раздражается. - Да скажи уже что-нибудь, блять. Донхён вспоминает о том, что вообще-то умеет говорить, через секунд десять после его реплики. Донхён не хочет ничего говорить, он смертельно устал пытаться понять Мину и его обиду на весь мир. Конечно, у Мину есть причины, но они друг другу никем так и не стали - и вина на них обоих. - Что говорить? - А тебе всё равно? Мину резкий, и агрессия уже лезет наружу; ему девятнадцать, он курит прямо на кухне при Донхёне и выглядит в своей косухе дохрена взрослым - а старая-старая обида никому не нужного ребёнка ищет выхода. - Ты заебал, просто заебал. Мину словно защищается словами, раздражённо затягивается (пепел падает прямо на пол) и тушит сигарету о подоконник. Мину тянет время как резину - ему не хватает решимости на что-то. Донхён не хочет думать об этом. Донхён хочет покоя и больше не разгадывать детей - как головоломки; его жизнь уже давно где-то на дне, а он анализирует чужое поведение. Восхитительно. Мину отталкивается от подоконника и делает шаг к Донхёну; у того кружится голова от того, насколько легко Мину разбрасывается своими эмоциями. Мину похож на ящик Пандоры - открыть его не решаешься, а когда приходится - получаешь разрушения, беды и полный набор грехов. Донхён не верит в мифы, но слишком не знает Мину. Мину прячет руки в карманах косухи и всё-таки говорит: - Нравишься ты мне. Мину доломался. Донхён боялся и не зря