Белое очешуение

Итак, сбылась мечта идиота. Мне двадцать, я типичный представитель вида «Интеллигент Питерский» и я умерла. Вернее сейчас-то я жив, но еще пол дня назад, милая девочка Полина с бритым затылком и тоннелями в ушах сверзилась с крыши. А хотела просто нарисовать Исаакиевский с ракурса девятого этажа. Нарисовать-то нарисовала, только, насладиться работой не успела. Встала, потянулась – вдруг налетела чайка, нога ухнула в пустоту и живописно-изломанная кукла валяется на асфальте. Еще утром, едучи в метро и глотая слезы, я думала: «Самоубийство – самый легкий выход. Этот путь не для меня, я сильнее малодушных желаний!» Больше всего на свете я не любила пускать все на самотек и мысль, что умерла я именно поэтому – по случайности – теперь иронично скребется в мозгу. Но шутка юмора даже не в идиотской смерти – шутка в том, что даже умереть-то толком у меня тоже не вышло! Сейчас я Пол, мне связали руки и вот-вот умерщвлят во второй раз, столкнув с мостика прямо в пасть неприятной зверушке – у местных пиратов те же методы, что и на матушке-Земле. Вот ведь – ничего не меняется. Но… надо все же начать с начала. Так вот, я умерла. Потом не было ни тоннелей, ни света, ни голосов, что вещают о моей избранности … Меня просто облили водой и, не дав опомниться, вздернули в воздух. Хлопая глазами, я ни бельмеса не поняла – орали мне на непонятном языке, зато били очень даже доходчиво. Говорили: «Пол? Пол. Пол!» - и тыкали в меня. Я решила, что это мое имя. А потом, вытолкнули за борт к нарезающей круги странной птице-рыбе – клюв был точно птичий, но плавало оно по-рыбьи. И столкнули. Да, плавать я не умею, орать было никак – кляп мешал – и камушек из меня вышел отличный: пошла ко дну, слабо булькнув на прощание. Очередная идиотская, совершенно бесконтрольная мне смерть. Но не тут-то было. Чудо-рыбешка оказалась двинутой, есть меня как-то не возжелала, а подхватив клювом, куда-то поволокла. Сказать, что дышалось мне отлично – ничего не сказать, у меня… выросли жабры. И я к этому не имела никакого отношения. Выбросил меня мой спаситель на бережок, плеснул напоследок водой и был таков. Руки, понятное дело так связанными и остались, а веревки еще вдобавок от воды разбухли – те еще очучения, скажу я вам. Под палящим солнцем возилась я червяком-переростком довольно долго, пока сверху не упала тень, а потом на темечко надавили, гася сознание. Понятное дело, опять я ситуацию не контролировала и в беспамятство отправилась даже с радостью – хоть отдохну. Просыпалось мне… никак. Веки тяжелые, дыхание ровное, вот мозг лихорадочно загудел, как старенький родительский комп после перезагрузки. Слышалось мне любопытное: говорили двое, явно обо мне и почему-то на чистейшем шаньском, хотя убей бог лаптем, я понятия не имею, что это за язык: - Когда он уже проснется? - Для вживления нужно время. Неизвестно, сколько душа провела в Пустоте и, возможно, уже потеряла жажду к жизни. И сейчас просто не понимает, зачем ей новое тело. - Ей-то, может, и незачем, а я что отцу скажу: прости, пап, я того – муженька угрохал нечаянно. Подарил ему корабль, а его птицелицие моричи захватили и попытались Чудушке скормить. Благо животинка умная, своего признала. - Ну так и скажешь. Про «угрохал» только не говори – душу мы хорошую нашли, яркую, почти такую же голубую. Скажем, что с перепугу двинулся немного супружник твой и дело с концом. Тем более, что первое время он овощем и будет. А там уже объясним, что к чему. Очешуеть – это ж меня тут что, в кому сунули? И я еще и немножко замужем, да еще и мужик. Уж упоминание о себе в мужском роде понять смогла. Мда. Истерика была бы как раз кстати – я бы знатно над ситуацией поржала, но увы – тело было совсем не мое, это я теперь поняла окончательно, и слушалось меня из рук вон плохо. От слова «совсем». Времени так прошло прорва – я вспомнила таблицу умножения, делила в уме трехзначные числа, старательно восстановила в памяти всю поэзию, что учила в школе. И все равно было скучно. Голоса появлялись периодически: обсуждали мое бренное тело, советовались, что-то настраивали, тыкали иголками – но я этого не чувствовала. Наверное, так ощущают себя парализованные. У Беляева была книжка «Голова профессора Доуэля». И я, как та голова, тоже думала: «Я мыслю, значит, я существую?» В это очень хотелось верить, но… вдруг именно так выглядит Ад – никто ж не возвращался, верить слухам нельзя. А я… не очень-то была набожной Там, дома. Но в какой-то момент просто открылись глаза – сами. Я увидела плетеный, как из бамбука, потолок, окно, в нем – море, а рядом с кроватью сидело… Оно. Существо было большим, странным, ни разу не похожим на все фэнтезийные виды, что читались мною в книжках: гуманоидное тело, красные многочисленные косички, какая-то почти змеиная физиономия. Хвоста не было, а жаль – как-то мысль, что это какой-нибудь наг, могла бы меня успокоить. Может, оборотень? Змей обратил на меня внимание, глаза оказались тоже змеиными – раскосыми, желтыми, на пол-лица, сильно разведенными в стороны от плоского, едва заметного носа. - Очнулся, золотой Риэ! Слава волнам! И ушел. И что это было? Потом набежала куча народу – все змеелицые, разноцветные, с косами и в балахонах. Все, как один звенели костяными украшениями на запястьях, шеях, в волосах, ушах и даже на ногах. И галдели. Я поморщилась от шума и, стоило красненькому это заметить, он тут же всех прогнал: - Золотому Риэ нужно отдохнуть! Все вон! Я была признательна. Но посетители на этом не закончились – в помещение скользнуло еще одно существо и, при взгляде на него я задрожала – мозгом, ибо тело так меня и не слушалось. А если бы слушалось, то тут же бы перестало, от одного его вида. Он был… черен. Совсем, бесповоротно, будто впитывал в себя солнечный свет. Глаза, волосы, чешуйчатые покровы – все непроглядно черно. И душа у него была черна. Откуда я это знала? Но все же знала. - Мой Золотой Риэ, я счастлив, что не потерял тебя, - от его прикосновения к щеке сердце станцевало в груди канкан и намерилось выйти погулять: билось в ушах оглушительным набатом. Я беззвучно закричала – не знаю почему – и провалилась в глубокий обморок. Он не ушел – я чувствовала его присутствие. Он держал меня за руку, что-то шептал, касался порой губами. По-моему, это вообще не круто целовать бездыханное тело, но он, вроде извращенец, так что ему можно. В его глазах я видела смерть и ужас, видела страдания тысяч существ, видела выжженные города, убитых детей, изнасилованных женщин, видела начало и конец целого мира – и память об этом единственном взгляде просто бросала в дрожь. Но он что-то говорил – тихим голосом, он будто сожалел, будто извинялся. И я решила послушать: - Прости, Риэ. Как ты ушел, мне все сложнее видеть. А ведь кто-то должен еще и сказать. Ты должен вернуться, ты должен меня спасти. Иначе, все то, что я вижу, погубит меня. Ты Риэ, так же, как и тот, прежний. Но… ты другой, ты не сломаешься, не забьешься в ужасе от меня в угол. Я знаю. Там, дома, ты ведь был несчастен? Нихера себе несчастен. Да по сравнению со здешним раскладом, у меня там малина! Поду-у-умаешь, родители развелись, парень бросил, циник проснулся окончательно и последняя вера в хорошее растаяла под братовым: «Решай сама свои проблемы». Но… мне жаль этого змеика? Голос у него уж больно хорош. - Ты, Риэ, мог бы сделать меня белым, если бы захотел. Ты мог бы предотвратить все то, что я увидел. Но ты… испугался. Сбежал на своем корабле, думая, что это тебя спасет от Жребия Волн. Глупый, ты думал, что если выбросишь раковину Голоса уже никогда не услышишь шепот мятущихся душ. А я не смог сказать. Я так долго был без Риэ, что не контролировал тогда себя – накинулся на тебя, вот ты и сбежал. Прости, Риэ. Прости и помоги! Как-то пронзительно надломлено это прозвучало – я открыла глаза. Он говорил точно с таким же выражением, как сама с собой там, дома, говорила я – без надежды, что тебя кто-то услышит. Не сказать, что наша безнадежность равноправна, у меня были друзья, они меня понимали и поддерживали, но… может, это бабское чисто «пожалеть всех убогих»? В общем, замычала я, чтобы хоть как-то обратить на себя внимание. Змеик вскинулся, глаза ладонями закрыл и затараторил: - Не гляди! Тебе пока рано, ты сказать не можешь. А если все в тебе останется, разрушит! Подождем, пока подвижность тела восстановится, и ты сможешь говорить! Какой заботливый, однако. В следующий раз он пришел ко мне с повязкой на глазах. Так и живем. Меня таскают по всему архипелагу – красный, зовут его Сикко. Черный – Захх – ходит следом и прячет глаза. Много рассказывает. Иногда дает поглядеть и велит тут же говорить, что я там в его зенках разглядела, то есть, разглядел. Ужастей уже не было – выговорили, войну ту предотвратили, деревни-города спасли, нужным людям – всяким «ликам» вести отослали. Я видел местных «человеков» - змееликие, мой народ, жили на архипелаге среди теплых морей. Птицеликие – те, что стырили мой корабль – бродяги и пираты. Еще были кошко-, песье-, и мышеликие – и это только те, кого я видел, или о ком слышал. В чертах гуманоидов действительно проглядывало звериное. Оказалось, «Пол» - это не имя. Это «Мертвый» - на языке птицеликих. Но я решил, что имя мне все же подходит, да и привычнее, к «Полине» близкое. Захх одобрил, сказал, что прошлое имя Риэ мне носить нельзя – ведь с именем приходят и черты того, кто им был прежде назван. Тут вообще особо трепетное отношение к именам. А прошлый Риэ мне не понравился: он был слабым, капризным и не мог говорить из-за жестокого сердца. Мало увидеть в глазах Видящего, нужно еще уметь Сказать. У меня получалось. Но иногда, все чаще, мне хотелось посмотреть в глаза Захха и увидеть там не печальные картины всех, кого нужно спасти, а себя. Просто обычное отражение себя, или бликов от солнца. Но глаза Черного были космически глубоки, непроглядны и ничего не отражали. От этого становилось грустно. Захх любил плести мне косы. Как муж, он имел на это право. Что любопытно, змеи очень практичны – брак заключают только тогда, когда в паре единая сфера занятий. Вот мы с Заххом – Провидцы, мы должны предупреждать о бедах. Были Погодники, Воспитатели, Летописцы, Воины – и много еще кого. Змееликих уважали – только у них были Провидцы. И то – редко и только по одному в поколение. Но Риэ – Говорящих – могло быть несколько. Их цвет души был голубой, как море, что утягивает на дно и уносит все, что только не съели птицы. Мир мне еще предстояло изучить – поедем с Заххом. Все же видит он на каким-то определенном расстоянии, а дальше видения становятся нечеткими. Я не против – мне интересно. А домой – мне никак. Я упала с крыши. Стараюсь не думать об этом. Да страусиная логика, зато помогает! Но черти змеелицие, он мне муж или где?! Почему, заплетя косы, опять ушел бродить ночью шепнув мне: «Засыпай» – и я вырубился, послушной куклой?! Мужиком быть плохо, ох плохо. Хотя бы потому, что видно все-все. Балахоны, как бы не были широки, стояк не скрывают. А руками, оно как-то не тру, совсем. Что там себе думает муженек, мне в конце концов стало однофигственно. Пусть исполняет свой долг! Захх был в шоке: - Золотой Риэ, ты же еще не восстановился! Ты еще не можешь ходить! - Зато стоит у меня отлично! И если ты что-нибудь с этим не сделаешь, я попрошу помощи у красненького Сикко! Мда, я хоть теперь и мужик, а методы все же бабские. Ну и ладно – зато действенные. Захх зашипел, вздыбил свои косички и даже жабры на шее трепыхнулись – а на суше у водоплавающих змей их почти не видно! Вот как пробрало-то. Зря я это – глядеть в космос, и видеть там сумасшедшее желание – это довольно жутко. Меня унесло с головой и, мне бы очень хотелось, чтобы то было просто метафорой в цветастом романе. Увы. Напасть так напасть – я вообще ничего не помнил! Наутро в теле поселилась ленная истома, а на спине Захха зияла белая полоска посветлевших чешуек. Как там сказал: «Ты можешь сделать меня белым?» Ха-х, отлюбить до белого каления, точнее очешуения – вот моя цель! Берегись змеик, нефоры из Питера крайне целеустремлены и того – двинуты на голову.