Love is...

Рождество всегда было таким красно-зеленым, с запахом свежей хвои на языке и привкусом мандаринов, таким теплым, уютным, и по-детски упрямо верится в чудеса, в доброго седобородого старичка-волшебника в красном колпаке, и в воздухе потрескивание камина и сонно-счастливые улыбки, а за окном медленно кружатся в каком-то им одним ведомом танце золотые в рождественских огнях пушистые звёздочки-снежинки. Наташа вроде бы и не должна любить Рождество, по всем законам логики русская шпионка со статусом убийцы и знать не может о традициях такого праздника, Локи же вообще не с этой планеты, не из этого мира, и он-то точно должен быть как никто другой далёк от этого праздника. И все-таки на Рождество Наташа берет отпуск и уединяется наконец с чёртовым богом подальше от этого мира. И в домике на окраине цивилизации тихо, тепло и сухо, и через несколько часов уже все абсолютно правильно, как надо, как хочется. И крыша усыпана белым снегом, и из трубы идёт затейливый дымок из весело трещащего камина, и узоры на окнах морозные складываются в картины, и ёлка, распространяя по комнатам стойкий запах хвои, упирается в потолок — правда, не пятиконечной звездой, а золотым рогатым шлемом, но во всем есть издержки профессии. И именно там, в похожем на рождественскую открытку, нарисованную морозом, мирке, Наташа наконец понимает, из-за чего она живёт с богом Лжи, ради чего она живёт наперекосяк, ради чего просыпается и засыпает рядом с Локи. Она живёт наперекосяк, чтобы однажды взять в руки ёлочный шарик и увидеть в зеркально-алой поверхности искаженные отражения себя и Локи, глупо улыбающиеся, неправильно счастливые, чтобы украшать вот так ёлку вдвоём, хохоча, развешивая испорченные пистолеты, купленные за копейки в ближайшем магазине шары, старый реактор Старка, шутливо подаренный его обладателем нелепой паре на годовщину, пару стрел Бартона, так и завёрнутых в цветастую упаковочную бумагу, несколько микросхем, элементы доспехов, некоторым из которых под тысячу лет, пару старых игрушек, золотые часы и раскрашенные акрилом разнообразные пули. Всё это замоталось поверх разноцветной мишурой и яркими гирляндами, и оба единогласно признали эту ёлку лучшим из произведений искусства. Чтобы ворчать на извечный исходящий от него холод — в прямом и переносном смысле, кутаться в его темно-зеленый плащ, и вдыхать запах — а от Локи всегда пахнет мятой, холодом, космосом и одиночеством, что дико раздражает обычно циничную Наташу; ворчать, но упрямо пытаться согреть, будто бы это стало главной её целью. Укрываться вдвоём на диване тремя слоями клетчатого пледа, обнимать крепко, игнорируя пробирающую до костей ледяную дрожь, целовать его губы, дышать на кончики пальцев, прижимать их к голым и кажущимся горячими животу и подмышкам и держать так долго, пока не продрогнешь насквозь, но пока не почувствуешь с довольной полуулыбкой на пухлых губах, что температура его тела поднялась хоть немного, на чертовы полградуса, но кончики длинных пальцев потеплели. В конце концов, если потеплела даже его улыбка, неужели она не справится с пальцами?.. Чтобы подолгу объяснять ему рождественские традиции (которые она сама, по правде сказать, абсолютно не понимает и считает довольно-таки глупыми и чересчур наивными), смотреть, как он хмурится на полосатые носки, подвешенные на камин, требуя объяснить ещё раз, зачем же оставлять место для подарков несуществующего волшебника, и фыркает, но как-то по-доброму, на её слабые попытки сказать, что Рождество — семейный праздник. Чтобы смотреть, как он пачкается горячим шоколадом, но продолжает пить так полюбившийся напиток, как тонкие пальцы обхватывают чашку с изображением Мстителей, и как он жмурится от удовольствия, ощущая обжигающую жидкость в горле. Наташа знает тепло, растекающееся по телу после такой чашки, но предпочитает есть (уплетать за обе щеки) рыжие, как и она сама, мандарины, брызгать цитрусом прямо в глаз и подолгу сердиться потом непонятно на что — до тех пор, пока не почувствует крепкие объятия бога, и, что самое приятное, из них можно деланно вырываться сколько угодно, но это ни разу не удавалось даже у неё. Чтобы ходить вдвоём в ближайший магазин за пару километров и пугать местных жителей одним лишь им понятными шутками и внезапными короткими драками — собственно, Наташа побеждала лишь тогда, когда Локи позволял ей сделать это, или когда она пользовалась совсем уж нечестными хитростями, но это не мешало ей кидаться на него когда ей вздумается потренироваться; возвращаться потом в их домик, купив лишь пару мотков мишуры (порой замотавшись ею), и падать будто бы случайно в снег. Чтобы играть в снежки и лепить снеговиков, по-детски закапывать друг друга в сугробы и отплёвываться от снега, делать ангела и подолгу слушать потом, как он ругается, что она (опять) промокла насквозь, и что лихорадка для смертной — это не шутка (не стоило допускать Локи к запыленным книгам, оставленным на полке предыдущим хозяином дома), и что она рискует получить обморожение и вообще, почему она ходит без шапки? Какие, к Хель, снежинки в волосах? Сидеть потом перед камином, греться горячим чаем и абсолютно случайно узнать причину его недовольства, когда он хрипловато бросает: «Я ненавижу снег. И холод.» И осознание того, что играл в снежки и позволял закапывать себя в сугроб только ради неё греет получше любого чая. Чтобы искать вдвоём — опять же, вдвоём! — вмёрзшие созвездия на ледяном чёрно-синем небе. Чтобы было, кого целовать перед сном (пусть и замерзая при этом до кончиков пальцев). Чтобы понять наконец дух Рождества, с которым она была совсем незнакома в детстве. Чтобы впервые чувствовать себя женщиной, а не суперагентом мирового класса с темным прошлым наемной убийцы. Чтобы с притворной досадой и рвущимся из груди смехом признать, что то «В любовь играют дети» было первым, что ей пришло на ум, а не жизненным кредо. Чтобы в этом похожем на сказку мирке стать, наконец, счастливой. И когда она, ругаясь на себя за невероятно глупую затею, встаёт посреди ночи и идёт в гостиную к камину и двумя полосатыми носками, чтобы набить их, вместо Санты, конфетами, Наташа вдруг на ощупь понимает, что её-то носок уже ими полон (на носке действительно было её имя, купить его в деревенском магазине невозможно, но разве есть что-то невозможное для бога? Перепуганный до смерти продавец все протянул им на трясущихся руках требуемый товар, и Наташа всерьёз подозревала, что сотрудники магазина собственными руками нашивали туда буквы, но сама обладательница редкого русского имени была довольна. Когда продавец узнал имя асгардца, он чуть не упал в обморок, но, к счастью для него, Локи решил ограничиться скромной надписью «King»). И когда Наташа до отказа забивала второй многострадальный носок взятыми конфетами, а брала-то она, чтобы хватило на два, улыбка откуда-то из груди рвалась наружу. Замерзшая насквозь от хождения босыми ногами по полу зимой, она вернулась в кровать, недовольно стуча зубами, залезла под одеяло, отмечая, что что-то изменилось. Поцеловала проснувшегося бога в губы, улыбнулась сквозь накатывающий сон и как сквозь туман услышала: « Я, кажется, понял смысл вашего Рождества». И прижимая его крепче, поняла, что же все-таки не так: Локи весь, от кончика носа до пальцев на руках и ногах, был тёплый. *** В конце концов, Рождество всегда было таким красно-зеленым, а у шпионки огненно-рыжие волосы, а у бога изумрудный плащ (и магия), и в воздухе ожидание чуда, и чудо происходит, ведь Рождество — семейный праздник, а «Санта» эквивалентно «любовь».